На главную

Здесь мои стихи, написанные по разному поводу. Поэтом себя не считаю, иногда пишу "по заявкам" для юбиляров. Мой любимый поэт, конечно, Пушкин. Для меня он вообще является идеалом человека. Он и погиб как подобает настоящему русскому, в бою с иноземцем, пытавшимся сделать себе славу на обесчещении русского идеала. После Пушкина любимых поэтов у меня не один десяток: Лермонтов, Некрасов, Блок, Маяковский, Есенин, Твардовский, Симонов, Смеляков, Павел Васильев, Корнилов, Ахматова, Николай Рубцов, Евтушенко (прежний)... Наверняка многих забыл упомянуть. У каждого из них найдется не одно стихотворение, западающее в душу, а то и поэма.


 

МОЯ ВСЕЛЕННАЯ

 

Мне такая субьба - умереть на бегу,

Словно птице, уставшей в осеннем полёте.

В вышине беспредельной мой след оборвётся

И исчезнет на том берегу.

 

Мой метельный прорыв сквозь сухую листву,

В бесконечность пространства покой мне подарит,

И земной голубой раскрутившийся шарик

Превратится в немую звезду.

 

Будет вечностью время там, где нет пустяков,

Там, где нет преходящего, – лишь величье Вселенной.

Там наш истинный дом, его звёздные стены

Примут нас, как заблудших сынов.

 

Может, Космос и есть то вместилище душ,

Где они, словно реки, сливаются в море

И встречаются там в осиянном просторе,

А Земля – лишь беспутная глушь?

 

Может, это не так, и мой голос не нов.

Но и там, в вышине, где иная Природа,

Буду я не один, а с российским народом

Обживать галактический кров.

 

Разбивайте ж оковы! А придётся уйти –

Оставляйте Земле суеверные длани

И любимым своим назначайте свиданье

На сияющем Млечном Пути.

Людмиле Несудимовой

 

За немерянной далью земною,

На изгибах камыш теребя,

Потихоньку плывет под горою

Старушонкой река Сердоба.

 

Замутились пресветлые воды,

Заржавели ее родники,

Только черные ласточки с ходу

Камнем падают на пески.

 

Поразмыслим о том и об этом,

Посидим на крутом берегу,

Где последними красками лето

Согревает цветы на лугу.

 

Растревожатся старые раны,

Вспомнишь годы чудесной поры,

И привидится дом деревянный,

Притулившийся с краю горы.

 

Там репейник, как царь в бересклете,

Расшеперил полсотни голов;

Право, зелени нету на свете

Зеленее родных лопухов!

 

Кто-то звёзды на небе считает,

Кто-то башни на стенах Кремля,

Но с годами всю жизнь вспоминая, 

Нам милее родная земля.

 

       

  Видение отроку Сашке

          на горе Ломовской      

         

Отцу Михаилу, священнику г. Каменки,

и его сыну Саше

Как под городом Нижним Ломовом
Ветру нынче раздолье одно –
По-над степью нестись суровой,
Песни петь о старинном, былом.

Тыщи лет по яругам он гукал,
Воздух свеж, серебром звенел,
Так что виден церковный купол
Из-за тридевяти земель.

Но откуда-то смрадом дохнуло,
И в степи закружилась мгла,
Доброта на земле уснула
И проснулись все силы зла.

Безобразны и бестелесны,
Несть числа им – сплошная темь,
И уже синевы небесной,
Даже солнца не видно совсем.

Слышно лишь сатанинское ржанье,
Стук клыков и утробный вой,
А в ответ только плач да стенанья
Ото всей стороны мирской.

«Поднимайте ж мечи, христиане!
Не годится покорствовать злу!»
Кто-то бьется, а кто-то не станет:
Будет жаться в своем углу.

Видно, нечисть и впрямь решила
Всех согнать под свои кнуты:
Ломит, ломит нечистая сила,
И срывает с груди кресты.

Много дней продолжалась бойня,
Нету помощи и не жди.
И остался последний воин
С православным крестом на груди.

Голова его ниже, ниже –
Одолели совсем враги:
«Михаиле! Архистратиже!
Помоги!»

И явился посланец Божий,
Затрубил в громогласный рог,
Засверкал над землёй негожей
Огнежаркий его клинок.

Будет праздник больным и сирым
И кто в деле и мыслях свят,
Когда в Космосе черные дыры
Втянут нечисть и поглотят!

И опять закружат, завьются,
Запоют по степям ветра,
И леса серебром отзовутся –
Свиристелями до утра.

 

        АКВАРЕЛЬ     

                Алле Павлушиной

Проходят дни и вроде всё не ново,
У мамы – кухня, а у папы – дрель.
А у тебя под кистью колонковой
Играет цветом чудо-акварель.
Спешит под кисть вся красота природы,
Царям не снилась эта красота!
И цветопись божественной свободы
Живет, как воплощённая мечта.

Когда ты станешь Аллою Сергевной,
А твой избранник станет глух и сед,
Не забывай, что ты была царевной
Давным-давно, в свои шестнадцать лет,
Что лишь к тебе все обращались лица,
И всё возможно – только захотеть,
И были впереди, как говорится,
Огонь, вода и праздничная медь.

Всё лучшее берётся от природы,
А худшее, увы, – не от зверей.
И пусть тебя не обгоняют годы,
Будь старше – да, но дольше не старей.
Когда ж от жизни сделается грустно,
Уйди в своё весёлое искусство.

 

 

 

 

 

 

      Брату Александру   

по прозвищу Пушкин          

Пока у нас в спиртованном зобу
Осталось с ноготок сухого места,
Воспомним, брат, старушку Сердобу
И случай, бывший на исходе детства.
Раз Вáнюшка, по прозвищу Немой
Пожаловался Пушкину, что девки,
Увы, обходят Ваню стороной
И не слагают про него припевки.
«А так охота, чтобы чей-то взгляд
Ласкал меня таинственно и нежно
И тешил бы любовною надеждой!» –
Мечтал Иван на весь на Вáхнин сад.
«Тоска тебе не очень-то идёт.
Все знают, что одна из первых девок
Давно уж на тебя свой глаз кладет.
А кто она – смекни и делай дело».
Так Пушкин отвечал. А наш Иван
Не мог добиться от него совета,
С какой из дев начать ему роман,
Которая послаще, чем конфета.
Уж он на посиделках той и той
Оказывал любовное вниманье,
А находил лишь разочарованье,
Смех да конфуз. Поник Иван Немой.
Но как-то раз на старое позьмó,
Где Ваня обиходил помидоры,
Явился Пушкин и принес письмо,
На штампе все почтовые узоры.
Письмо? Откуда? Ване невдомёк.
И с перепугу он едва не пукнул:
«Прочти-ка, Пушкин. Видно, про налог».
Сам Ваня знал лишь слово на три буквы.
Вот так письмо! От девки! Про любовь:
«Ванюша, милый, мучаюсь полгода,
Слезами залила пологорода,
Что ж на меня не поднимаешь бровь?
Прости, я пропадаю с головой!
Приди в субботу, ночью, полвторого
На бережок, где омут Люкшинóй,
И я погибнуть от любви готова!»
У Вани от волненья нету слов:
«Ну, девка, вот бедовая какая!
А что же я? Я тоже не хренов,
Раз я такие письма получаю».
Весь вечер Ваня чистил сапоги,
Чинил штаны, одеколонил щёки,
А полвторого ухарь одинокий
Благоухал на берегу реки.
Не мог он знать, что автором письма
Была не девка, а проказник Пушкин,
Что тот под кручей Люкшинá позьмá
Таился, чтоб продлить свои игрушки,
Но опасался подойти к тому,
Кто под ветлой то сядет, то привскочит,
То взад-вперед пройдет, то на Луну
Поднимет взор горящий среди ночи.
От страсти на Ванюше тлел пиджак,
Над головою молнии летали,
Под ним речные воды клокотали
И на глазах желтел густой ивняк.
Чтоб Внюшку совсем не погубить,
Явился Пушкин: «Не придет, наверно…
Пойдем на баз, Ванюша, воду пить,
Там есть бадья полутороведерна».
И пил Иван под фырканье коней,
Обрызгивая новую рубаху,
И делалось все менее больней,
И уж бранил с досадой он деваху…
Таков наш Пушкин. Уж дедок, поди,
А обнадёжит и без зла обманет,
А после состраданьем остаканит,
А то не пожалеет и бадьи.

 

   Марии Яковлевой   

Как в Почепалово в день Яблочного Спаса,

Где улица одна на два конца

(По-здешнему зовётся Фридрихштрассе),

Стоял забытый трактор без спеца.

Стоял недвижим, памятником века,

Построив на селе социализм,

И не было в деревне человека,

Чтоб оживил увечный организм.

Но в то же лето из самой столицы,

Вгоняя в транс ментовские посты,

На «жигулях» примчалася девица

Кустодиевской, русской красоты.

Пошли расспросы: что, зачем и верно ль?..

Ответила: «Нельзя нам без Руси.

Приехала я поднимать деревню.

Работать надо, а не голосить!

Скажи-ка, - обратилась к деду Васе, -

Вопрос по главной улице села:

Почто, позвольте, ваша Фридрихштрассе

Так непатриотично названа?»

Поправил дед картуз, примолодился,

Прищурил вглубь истории глаза:

«Вас звать Мария? Это нам годится!»

И вот что он Марии рассказал:

«Давно то было. Царь наш занедужил,

И прусский Фридрих огласил свой план:

«Я всю Расею вашу проутюжу

И захвачу весь Тихий окиян».

Собрал он войско – миллион без тыщи.

Москву загрёб и нас готов забрать.

Сам в золотой коляске, а усищи –

Из-за усов полморды не видать.

Волосьев - во! как Алла Пугачёва.

Явился и в руке гишпанска плеть.

«Поштроить бань, штоб к вечеру готово,

Для немец – круто, а для русский – смерть».

И вызвался на банное то дельце

Наш местный плотник, старый Почепал.

Я, говорит он Фридриху, умелец,

Я многих тут обстроил и мывал.

…Воздвиг в полдня он баню-самокатку –

Чем больше пару, тем шибчей идёт.

Жарища – жуть, аж поднимает матку

И пар с-под крыши пыхает и прёт.

И начал плотник Фридриха мочалить,

С казённой части крепко заряжать

Берёзовым, дубовым персоналить,

Тут не стерпел германец и орать.

 

А Почепал всё веничком с отмахом!

У Фридриха от жара и усы,

И волосы повылезли до паха.

А плотник: «Ты доволен, бесов сын?»

И под конец смешную скорчив рожу,

Сказал царю: «Ты чист, как херувим».

И сунул в топку царскую одёжу:

«Ну, а теперь пожалуйте к своим!»

Когда же Фридрих выскочил из бани

И голым вдоль по улице побрёл,

Солдаты войска дружно закричали:

«Ощипанный, ощипанный орёл!»

«Орёл? Ему и фрау-то не рады,

А мы – солдаты! царь нам не пастух!

Какой же это, братцы, анпиратор,

Ведь это же ощипанный петух!»

И взял тут каждый свой солдатский ранец,

Чтоб не бывать в России никогда,

Оставил Фридрихштрассу нам на память,

И в дальний путь, на долгие года...

Да, был народ! – сказал старик и выпил,

От огорченья крякнул, скривив рот: –

Ну, вот стоит, к примеру, трактор «Шниппель»,

Зверюга, а никто не заведет.

Уж мы и из столицы приглашали,

И «Женерер электрик» приезжал,

Кто «плиз», кто «битте», в общем, трали-вали,

А трактор всё стоит, где и стоял».

Мария – в бой: «Ну, что ж, начнем, пожалуй!

Считайте, что я здесь не просто гость».

В сиденье прыг и на стартёр нажала...

Подпрыгнуло, шатнуло, понеслось!

Метались ошалевшие коровы,

Когда по Фридрихштрассе прямиком,

Дрожа от оглушительного рёва,

Катился «Шниппель», заглушая гром.

И слушалась Марию та машина,

Во имя возрожденья деревень,

До самого сельпо, до магазина,

Где по привычке глохла на весь день.

Но мы живем не где-нибудь – в России,

Мы недругов готовы наказать,

А вот машины наши, как живые,

Традиции их надо уважать.

 

На главную