На главную   Введение (дальше)   Словарь:   А-И   К-Н  О-С   Т-Я

 

 

 

 

М.С. ПОЛУБОЯРОВ

 

Древности Пензенского края в зеркале топонимики

 

Москва, издательство Московского государственного областного университета, 2003

© Полубояров Михаил Сергеевич, 2003 г.

 

Рецензент: член-корреспондент РАН, заведующий отделом урало-алтайских языков Института языкознания РАН, доктор филологических наук Э.Р. Тенишев.

 

Вышло в свет второе издание книги "Древности Пензенского края в зеркале топонимики" (М., 2010, 224 с.).

Текст 2-го изд. книги в формате .pdf читать здесь...>> Объем 6,6 мб

 

В формате html 2-е издание - ниже.

МИР ДРЕВНИХ ТОПОНИМОВ

Географические названия едва ли не самые древние памятники, созданные человеком. В них отражены история языков и регионов, процесс освоения человеком новых пространств, социальные отношения, духовная жизнь народов. Все, что происходило на земле, запечатлено в россыпи имен на географической карте. Внешне никак не связанные, внутренне они составляют прочное единство. Словно путеводная нить, древние и новые названия связывают прошлое и настоящее, одни этносы с другими. Современная топонимика позволяет побывать в царстве имен, по сложности своего устройства не уступающего легендарным лабиринтам Минотавра. Промелькнули столетия, неузнаваемо изменились ландшафты, а названия живут. Воистину вначале было Слово.

В Пензенском крае предпринимались попытки осмыслить местную систему названий еще в XIX веке. Одним из первых взял на себя эту задачу краевед Г.П. Петерсон (1839–1909). Выявлению смысла географических имен на основе преданий посвящен отдельный пункт описания селений Петровского уезда 1911 года (ф. 407 Госархива Саратовской области). Первым указал на необходимость системного подхода к топонимии региона А.Л. Хвощев. В «Очерках по истории Пензенского края» (1922 г.) он опубликовал список местных гидронимов, обратив внимание на повторяемость окончаний -ма, -ай / -яй, -ей, -га и других. Историк сделал вывод, что она обусловлена влиянием языков прежних аборигенов. Научный подход Хвощева можно определить как формально-типологический. Он сделал шаг от любительства к научной дисциплине.

В 1972 г. завершил многолетний труд «Откуда наши названия» краевед Г.В. Еремин; в машинописном варианте книга хранится в научной библиотеке имени Лермонтова. В 1974 г. опубликована статья профессора В.Д. Бондалетова в «Вопросах географии» (№94) под названием «Семиотическое изучение топонимии. Названия населенных мест Пензенской области». В том же сборнике помещена статья Е.Ф. Данилиной «Из наблюдений над гидронимией Пензенской области». В 1982 г. Н.А. Кузнецова защитила кандидатскую диссертацию на тему «Топонимия Пензенского края». В 1989-м вышла книга П.В. Зимина и Г.В. Еремина «Реки Пензенской области», в которой перечислено 2500 гидронимов, приведена их этимология. В 1992 г. вышли мои материалы к историко-топонимическому словарю Пензенской области «Мокша, Сура и другие». Книга положительно оценена профессором Мордовского государственного университета Н.Ф. Мокшиным [«Финноугроведение», 1996, №2, с.137-139], замечена пензенскими археологами [Гошуляк В.В. История Пензенского края. Книга 2. – Пенза, 1996, с.56; Краеведение, 1998, №1–2, с. 22–35], рязанскими краеведами [Мельничук Г.А. Историко-статистическое описание села Кермись Шацкого района Рязанской области (бывшей Тамбовской губернии) в конце XVIII – начале ХХ вв. – М., 1998]. Негативное и, на наш взгляд, предвзятое отношение к ней сложилось на кафедре русского языка Пензенского педагогического университета.

Необходимость издания книги «Древности Пензенского края…» вызвана тремя обстоятельствами: 1) обнаружены новые архивные источники, позволяющие точнее объяснить смысл топонимов, исправить прежние ошибки; 2) появились крупномасштабные карты, давшие возможность в деталях увидеть окружающий ландшафт исследуемых объектов; 3) начавшаяся в печати дискуссия о пензенской топонимии, выход в свет «Пензенской энциклопедии» и другой краеведческой литературы с последними научными данными об истории этой земли создали дополнительный стимул для более глубокого проникновения в мир древних топонимов.

В процессе этимологизации автор этой книги больше полагался на историческую атрибутику. Вряд ли этот принцип применим к центральным областям России, где тысячу лет живет один и тот же народ. Но у Пензенского края специфическая судьба. Здесь с глубокой древности соседствуют финно-угры, тюрки и славяне, не раз происходила резкая смена автохтонного населения, что влекло за собой большие топонимические изменения, незакономерные в филологическом плане искажения географических имен. Поэтому сохранившиеся формы древних названий содержат немало случайного, объяснимого лишь на материале истории и знания ландшафта.

 

 ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ. Достигнутый уровень знаний о прошлом Пензенского края позволяет судить о топонимическом процессе в этом регионе как о целокупном явлении ландшафта, истории и языка. Топонимика – дитя трех наук: географии, истории и языкознания. Какая из них важнее? В.А.Никонов и Э.М. Мурзаев считали топонимику «самостоятельной наукой», активно нарабатывающей собственные методы исследования на основе методов лингвистического, исторического и географического анализа. (Никонов, 1965, Мурзаев, 1974). Филологи убеждены, что топонимика – отрасль лингвистики; данные истории и географии – лишь компонент, инструмент в руках филолога (Суперанская, с.6–7). Такое определение дают современные универсальные энциклопедии, где топонимика – «отрасль языкознания», «составная часть ономастики».

Никто не спорит против формального признания топонимики частью ономастики, тем более, что классификация наук держится на формальных основаниях. Поэтому литературовед – всегда филолог, хотя специалист по изучению писательских текстов чаще рассматривает свой предмет, используя исторические, а не грамматические методы исследования.

Если рассматривать топонимику с философских позиций как фрагмент познания мира, то немедленно обнаруживаются слабости филологического решения топонимических проблем. Да, топоним  является единицей языка, но – не совсем обычной. «В большинстве случаев географические названия – особый, отличный от других языковых слоев элемент» (Мурзаев, с. 9). Проводя различия между нарицательными словами и собственными именами, ученые указывают, что нарицательные слова содержат в себе элемент понятийности, а имена собственные – номинативности. Имя нарицательное является обобщенным названием ряда однородных предметов, имя собственное – индивидуальным. Нарицательное слово – главный элемент лексикона, топонимы – в общих словарях не печатаются. Всякое нарицательное слово можно определить, из какого оно языка, по набору знаков или звуков, топонимы – не всегда. А между тем филологи судят об их фонетическом составе по законам конкретного языка и языковых систем. Но таким путем можно трансплантировать в гидроним какой угодно смысл, что и делается постоянно сторонниками узко филологического подхода.

Возьмем гидроним Сердоба. В некоторых словарях его значение выводится из иранских языков, где серд ап – «холодная вода». Сáрдобами в Средней Азии называли хранилища холодной воды. Предлагалась мордовская версия от сярдо («лось»). Происхождение окончания -ба в таком случае можно отнести на счет мордовского пе > пеа «конец», слегка пофантазировав вокруг семантики, продолжить расшифровку: > «голова» > «вершина» > «лосиная вершина». Не нравится? Что ж, заменим на другое финно-угорское слово: haara – «ветвь, развилка, рог»; h > s > сара, -да – суффикс, *сара-да плюс -ба  («конец, вершина»): «развиловатая вершина». Не нравится -да-ба? Призовем на помощь финно-угорский термин тёмба > дёба («кочка» > «шишка» > «возвышенность»), или сардо  («колючий»), или сэрь («высота»), или сэря («желвак, грыжа» > «шишка» на местности). Потом откроем балтийские, тюркские, персидские  словари, где тоже нетрудно откопать столько же филологически безупречных «соответствий», и… ни на шаг не приблизимся к истине. Утонем в словесном мусоре.

Гидроним Пенза с помощью филологических ухищрений тоже нетрудно увести в любую языковую систему. Берем «исходную» иранскую форму *Пенджяп – «пятиречье» (благо, когда Сура текла за городом, в его черте было как раз пять речек: Пенза, Мойка, Кашаевка, Тумолга и Шелоховка). Дж в результате палатализации переходит в з, отсюда пензяп > пензя. Конечное п утрачивается как глухой согласный, находящийся в слабой позиции, остается пензя, отсюда – пензяки, соседняя речка Пензятка.

На наш взгляд, одна из ошибок тех исследователей, что чрезмерно полагаются на всемогущество филологических методов в топонимике, состоит в том, что они механически переносят присущие филологии синхронические и диахронические методы изучения нарицательных слов на топонимы. Забывая о том, что в топонимике исходным материалом для исследования служат не устоявшиеся в соответствии с нормами того или иного языка формы имени собственного, а его устные и письменные варианты, далеко не всегда адекватные праформе. Век за веком люди беспощадно перевирали топонимы, приспосабливая их к нормам языка, существующим только в данном социуме. Известен казус с этимологией карельских топонимов Топой-ниеми, Пиридой-ниеми, Тарала («Советское финно-угроведение», 1949, №5, с. 48–49). Методы филологии при их «расшифровке» оказались бессильными. Истинный ответ дали местные жители. Это означает, сказали они, «Степин наволок», «Спиридонов наволок», «Тарасова деревня».

Или пример с известным французским городом Миланом. Можно с помощью филологических превращений "доказать", что Милан – латинизм из исходного Медиоланум – «середина долины» (ми > медиа). Возможно, это нетрудно сделать под готовый ответ. А если бы не было исторических документов? Аналогичные случаи можно привести из пензенской топонимии. В Засурье есть речки, названные в отказных книгах XVII в. и на планах местности последующих веков по-разному: Авердерская и Аверденская (р/н), Алезан и Елюзань (а/е, е/ю, ъ/ь), Анбертонбяк, Албертонбяк, Албертолбяк (н/л), затем, после опрощения, – Анбер, Ямбирь, Эмбирь (а/я, я/э). Таких примеров в отказных книгах – масса. Начни препарировать их с помощью одних филологических инструментов, игнорировав историю данного клочка земли, неизбежны впадешь в фантастику.

Здесь нужен исторический метод, критический анализ источника: кто, когда, в каких условиях написал, с чьих слов, кто переписал и т.д. Причем, рассматривая приведенные примеры, не забудем о том. что мы имеем дело всего лишь с «молодыми» микротопонимами. Имена больших рек с их тысячелетней историей пережили еще больше филологически необъяснимых топонимических метаморфоз. В иной деревне и в наши дни существуют разные образцы речи. Нечего и говорить, что по топонимам, оставшимся от языков народов, ведших полукочевую и кочевую жизнь, с ее постоянными межэтническими контактами, еще труднее, а в иных случаях невозможно проследить академически правильные палатализации, лабиализации, вокализации, дифтонгизации и т.д. – слишком велик элемент случайности.

Подведем итог. Топонимист, в отличие от классического филолога, имеет дело не с подлинниками, а с суррогатами лексики, производной от неких «исходных» основ. Он не может знать, как в реальной жизни произносились гласные (а/ъ/о/Λ), согласные, где стояло ударение и т.д. К суррогату нельзя предъявлять тех же требований, что и к устоявшимся терминам, зафиксированным в переводных словарях.  Из всего этого следуют выводы:

1) использование заведомо ложных предпосылок для получения истинного знания запрещено методологией научного познания и законами формальной логики;

2) топонимист обречен действовать в рамках вероятностной логики, между истиной и ложью. Его этимологии имеют лишь гипотетический характер; в максимальной степени они могут соотноситься с действительностью лишь благодаря использованию данных смежных научных дисциплин;

3) необходимо следовать принципам историзма. «Этимология – ничто, если она игнорирует причины, породившие названия. А эти причины – всегда и только исторические»; географические и языковые факторы вторичны по отношению к историческим (Никонов, с.27–28);

4) анализируя топонимы, филолог пользуется языками народов, проживавших на данной территории. Каких именно – на это ему указывает историк. Таким образом, филолог зависим от историка;

5) приоритет историзма оправдан еще потому, что исторические дисциплины имеют дело с конкретным материалом: документами, вещным инвентарем, объектами археологии и т.д. Все это осязаемо, измеряемо, а потому познаваемо. То же можно сказать о географической среде. Мы не умаляем плодотворности методов лингвистики – она научила «говорить» машины, она сделала огромный шаг вперед! Тем не менее вынуждены констатировать причинно-следственную связь: именно историческая и географическая конкретика вызывает к жизни конкретику филологическую, а не наоборот.

«…В каждом рассуждении не столько важно само рассуждение, сколько занимаемое рассуждением место, – писал Толстой. – …Чтобы плодотворно мыслить, необходимо знать, о чем прежде надо мыслить и о чем после… Какое рассуждение должно быть 1-м, 2-м, 3-м, 10-м и т.д… Определение этого порядка не случайно, а зависит от той цели, для которой и производятся рассуждения. Цель всех рассуждений и устанавливает порядок, в котором должны располагаться отдельные рассуждения… Рассуждение, не связанное с общей целью всех рассуждений, безумно, как бы оно ни было логично» [Толстой Л.Н. О жизни // Собр. соч. в 22 томах. Том XVII. – М., 1984, с.9]. Фундаментом топонимики (ее «во-первых») является история. Во-вторых, – география, географические признаки объекта, и лишь в-третьих – лингвистика. При этом топонимика совершенно справедливо считается частью языкознания, поскольку топоним – всегда слово, а слово – единица языка. Многие науки и занятия людей, находящиеся «на выходе» получения «готовой продукции», связаны с предшествующими звеньями научно-производственной цепи лишь технологически. Вот и филологическое исследование топонимов венчает этимологический процесс. К сожалению, в большинстве случаев он имеет гипотетический характер.

 

ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. Пензенская область лежит в умеренном географическом поясе, на стыке лесной, лесостепной и степной природных зон. На северо-востоке, в Засурье, лесом занято более 40 процентов территории, на юге характер местности степной. Обширные леса когда-то росли в Замокшанье и южнее Суры от Пензы по Няньге до верховьев Медведицы. На северо-западе Земетчинского района начинаются леса Мещеры, уходя в Рязанщину и Мордовию. Добавим сюда прибрежные рощи Хопра и Вороны, местами обширные.

Упоминание о растительности не случайно. При этимологизации важно иметь в виду не только размеры объекта и варианты топонима в исторической ретроспективе, но и ландшафт. Ясно, что нерусские гидронимы в степи – по происхождению скорее тюркские, нежели мордовские. И напротив, в лесном краю более вероятно появление «мордвы». Поэтому словарная часть нашей книги насыщена краткими описаниями объектов, о которых идет речь. Впервые представлены длина рек и оврагов, высота гор, прочие приметы ландшафта. Указывается, в каком году впервые зафиксирован данный объект, под каким названием, какой этнос проживает в ближайших селах. Все это важно при определении возраста топонима, вероятного языка-номинатора и языка-преемника.

 

К ИСТОРИИ СЛОВА НА ПЕНЗЕНСКОЙ КАРТЕ. Дописьменные названия рек первые колонизаторы верхнего Посурья и Примокшанья восприняли, скорее всего, от рязанцев, вплоть до XVI столетия ходивших в походы и караульные поездки на Суру, Хопер и Мокшу. Перед этим Пензенская область была территорией Золотой Орды, пограничной землей Рязанского княжества и Волжской Булгарии. Поэтому их обитатели знали географическую номенклатуру прилегающей лесостепи. Рязань оказалась в составе Русского государства в 1521 году. Именно тогда Москва и узнала от рязанцев древнюю пензенскую топонимию. Об этом свидетельствует история создания «старого» и «нового» чертежей Московского государства и их словесное описание – «Книга Большому Чертежу» (КБЧ), составленная в 1627 г. Наличие в «старом чертеже» сведений о длине пензенских рек говорит о том, что эта территория была не только известна, но и измерена мещерскими казаками. Ведь «старый чертеж», как установила К.Н. Сербина [Исторические записки. Т. XXIII. – М., 1947, с. 290–323], составлен между 1571 и 1600 годами со слов мещерских сторожей, специально для этого вызванных в Москву. Потребность в «Книге Большому Чертежу» возникла в связи с плохим качеством оригинала самого «чертежа»: «Впредь по нем урочищ смотреть не можно, избился весь и развалился», – отмечалось в царском указе. Это обстоятельство необходимо учитывать при обращении к вариантам гидронимов, помещенным в КБЧ: некоторые названия могли быть искажены писцами «Книги», которые из-за плохого состояния карты не всегда имели возможность правильно прочитать то, что на ней написано.

Кто по национальности были мещерские сторожа, вызванные в Москву и назвавшие имена рек? В боярском приговоре 1571 г. о регламенте сторожевой службы об этом ничего не говорится. Но очевидно, что это были русские станичники-рязанцы и татары-мишари – мещерские казаки. Присутствие мордвы маловероятно – при Иване Грозном она еще не несла службы в «поле». Таким образом, самые древние гидронимы края, зафиксированные в КБЧ, дошли до нас в фонетической «редакции» русских-рязанцев и татар-мишарей. При их анализе важно помнить, что те и другие «цокали», произносили ц вместо ч, у вместо в и т.д.

 

 ОСОБЕННОСТЬ ПЕНЗЕНСКОЙ ТОПОНИМИИ – в «прерывности». В результате нападения монголов в XIII в. край буртасов и мордвы опустел. Он начал было возрождаться, но нападение Тамерлана в 1395 г. и пандемия чумы довершили дело. Одной из целей Тамерлана были поиски ненавистного ему Тохтамыша, укрывшегося «где-то в северных лесах» (Егоров, с. 221). Завоеватель, по всей вероятности, получил известие, что хан Золотой Орды прятался в Наровчате. От саратовского Укека его войско по правому берегу Волги проследовало до Самарской луки, оттуда вдоль Суры на запад. Идя вдоль Мокши, Тамерлан сжег Наровчат.

Безусловно, часть населения погибла, но преувеличивать потери все же нельзя: слишком кратковременным был набег. Воинам Тамерлана просто не хватило бы времени поубивать всех – население наверняка попряталось по окрестным лесам. Здесь уместно привести аналогию с Кубанским погромом 1717 года, продолжавшимся 10 дней. В течение этого времени в пограничных уездах юго-восточной России убито и уведено в плен до 18 тысяч жителей, выжжены все села, оказавшиеся на пути степных разбойников. Цифра, конечно, впечатляет, но попробуем «заглянуть» внутрь нее. По нашим подсчетам, в Шукшинском стане Пензенского уезда убито кубанцами 83, взято в полон 876, живыми осталось 12282. По степному, а потому более других пострадавшему Завальному стану, где жителям негде спрятаться от налетчиков, убито – 89, взято в плен – 2079, живыми остались 5987 человек [РГАДА, ф. 248, оп. 3, кн. 102, лл. 643–682, 695–696 об.]. Итак в Шукшинском стане потери составили 7,2 процента от общего числа жителей, Завальном – 26,6, лесостепном Узинском стане – 14,2, лесном Засурье – 0,9 процента.

Войска Тимура пробыли во владениях Тохтамыша с весны 1395 по весну 1396 г. За это время беспощадному разгрому подверглись все улусы к западу от Волги. Эта часть государства «была наиболее развитой – с многочисленными городами и поселками, обширными сельскохозяйственными оседлыми районами и прочно установившимися торговыми связями и путями». Завоеватель сравнивал с землей города с тем, чтобы нанести Тохтамышу такой экономический урон, после которого он не смог бы подняться (Егоров, с. 222). Однако впечатляющие масштабы погрома все же не дают оснований утверждать, будто именно он стал причиной запустения обширного, хорошо обжитого людьми региона. Мы убедились, что за время десятидневной «кубанской оккупации» пострадала лишь четверть пензенского населения, да и то в безлесных районах. Тамерлан не десять дней громил своего соперника, а целый год. Но не в одном месте! При всем желании он чисто физически не мог уничтожить и половины населения.

Однако край-то запустел, факт бесспорный! Причина этому – пандемия чумы. Вот обстоятельство, на которое до сих пор не обращалось внимания. Чума началась в Азии, пришла в Россию и унесла свыше 50 миллионов человеческих жизней [Большая медицинская энциклопедия. Издание третье. Т. 27. – М., 1986, с. 346]. Летописи сообщают, что в 1387–1390 годах в Смоленске, Новгороде и Пскове «мор бысть силен», так что, например, в Смоленске осталось лишь с десяток жителей [Татищев В.Н. Собрание сочинений. Том V. – М., 1996, с. 163, 165, 176]. Судя по летописям, пандемия не прекращалась до 1427 года. В эти годы мор наверняка посетил и Присурье. Его питательной почвой (чуму разносят грызуны) стали незахороненные трупы людей и животных. Пензенская земля превратилась в XV веке сначала в коллективное кладбище, потом в «дикое поле ковыла» и оставалась таковой до XVII столетия, когда на ней вновь стали строиться города.

Таковы причины «одномоментного» запустения Пензенского края, что сыграло важную роль в формировании его топонимии. Перерыв в проживании здесь автохтонного населения с конца XIV по начало XVII вв. способствовал тому, что старые имена малых рек, ручьев, гор, местных дорог и других достопримечательностей ландшафта оказались преданными забвению, получив новые имена лишь в XVII веке от русских, мордовских и татарских колонизаторов.

 

 НЕМНОГО СТАТИСТИКИ. Топонимия края представляет собой ряд разновозрастных и разноязыких пластов. Наиболее древний – гидронимы, названия рек. Все они имеют нерусское происхождение. Нерусские имена рек и других водных объектов распределяются по территории области неравномерно. Всего здесь 3,5 тысячи гидронимов. Примерно 1100 принадлежит рекам, речкам и ключам, около 500 – озерам и болотам, остальные – оврагам, лощинам, отвершкам. По подсчетам П.В. Зимина и Г.В. Еремина, доля нерусских гидронимов составляет в бассейне Суры – 62, Мокши – 55, Хопра – 30 процентов (Зимин, Еремин, с.3). Иными словами, прихопровская степная часть области имеет наибольшую (70 процентов) плотность русских гидронимов. В бассейне Суры русских названий всего 38 процентов, или в два раза меньше, чем на Хопре. По нашему пересчету, за исключением безымянных, разноназванных и находящихся за пределами региона объектов, в области насчитывается 2081 гидронимная основа в 3500 гидронимах. То есть 12 Альшанок, 12 Ольшанок, 3 Ольховки, 1 Ольхи, 1 Ольховый и 1 Ольховец мы считали за одно название с основой «ольха». Из 868 гидронимных основ Сурского бассейна 466 (53,7%) составляют нерусские; в бассейне Мокши 711 основ, в том числе нерусских – 344 (48,4%), на Хопре их соответственно 502 и 146 (29,1%). Отсюда важный вывод: нерусская гидронимия более плотно сконцентрирована в бассейне Суры и менее всего в Прихопровье. Посмотрим, связано ли это с соотношением русских и нерусских населенных пунктов, существующих в настоящее время.

В Посурье из 608 населенных пунктов 125 являются мордовскими,  татарскими,  чувашскими,  что  составляет  20,5%.  В Прихопровье живут в основном русские: из 340 населенных пунктов только 14 (4,1%) национальные. Торжествует закономерность: чем больше нерусских сел, тем выше процент нерусских гидронимов. Но Примокшанье выбивается из общей закономерности. Как и на Хопре, здесь превалирует русское население: из 534 селений лишь 23 национальных (4,3%), а между тем здесь 48 (!) процентов нерусских гидронимов... Чем объяснить десятикратное отклонение? Только одним: географическая номенклатура на Мокше, как, впрочем, и в Посурье, определилась задолго до русской колонизации. Преобладание русизмов в Прихопровье объясняется незаселенностью степи в XVXVII веках (не считая временных жильцов – кочевников и промысловиков).

Пример с мокшанским топонимным ареалом подтверждают данные письменных источников конца XVI – начала XVII веков. Они однозначно свидетельствуют: к началу массовой колонизации Пензенского края со второго десятилетия XVII века современная гидронимия в основном уже была сформирована. Такое утверждение согласуется с «Книгой Большому Чертежу», в которой упоминаются Мокша, Сура, Хопер, Авьяс (ныне Вьяс), Вада (Вад), Ланкадада (Кадада), Ломовая (Ломов), Пелема (Пелетьма), Пенза, Сартаба (Сердоба), Шалдай (Шелдаис), Этмис (Атмис). Широкий массив дорусской географической номенклатуры, включая десятки микротопонимов, содержится в «Шатской писцовой книге Федора Чеботова 131 [1623] года о владениях великой старицы иноки Марфы Ивановны в Верхоценской волости». Компоненты этого первого, дорусского, пласта следующие: 1) древняя, домордовская и докипчакская система названий, 2) буртасская, булгарская, мордовская и кипчакская система предордынской и ордынской эпох; 3) новая, сложившаяся в обиходе рязанско-мещерских сторожей, бортников, кочевников-скотоводов, служилых людей и других колонизаторов края в XVIIXVIII веках.

 

ДРЕВНЕЙШИЕ НАЗВАНИЯ. Начнем анализ с нижнего, древнейшего, пласта географических названий, имен крупных рек. Они «обычно не поддаются датировке, даже приблизительной» (Суперанская, c.49). Древнейший (доордынский) пласт вобрал в себя имена рек протяженностью более ста километров. Некоторые исследователи относят появление таких гидронимов к эпохе бронзы и даже неолита. Тщетные попытки! Как справедливо отмечал ученый, столь глубокая древность «недоступна топонимическому исследованию» (Никонов, 1965, с. 28). Посему оставим неолит и обратимся к более близким эпохам. Результаты археологических раскопок (см. статью «Археологические культуры» в «Пензенской энциклопедии») позволяют утверждать, что после неолита на территории края жили представители волосовской и имерской культур (III–II тыс. до нашей эры). Их языки хронологически соответствуют существованию финско-пермского языка-основы. С конца II тыс. до начала I тыс. до нашей эры Посурье и Примокшанье населяли племена поздняковской, чирковско-сейминской и других археологических культур эпохи бронзы. Они говорили на финно-угорском языке-основе. С  середины II тыс. до начала I тыс. до нашей эры лесостепную часть заселяли кочевые народы ираноязычной срубной культуры.

Географическая номенклатура бронзового и предыдущих эпох, как и неолит, «немая» для топонимистов. Сосредоточим внимание на именах, возникших в городецкую эпоху (железный век), представители которого объяснялись на финско-волжском языке-основе, предшественнике мордовских языков. По-видимому, именно городецкие племена заложили нижний пласт современной топонимии Сурского края.

Многие речные имена наверняка имели тавтологический смысл. К старому понятию «вода, река», пришедшему из языка прежних аборигенов, этнос-сменщик «приклеивал» термин с тем же значением из своего языка. В практике номинации такое случалось не только в России. Например, название южноамериканской реки Парагвай (пара + гвай) обозначает «река» + «река», только на разных языках (Е.М. Поспелов, 1988). Аналогична история номинации Суры, летописное имя которой в 1183 году – Суруя. Основа названия финско-пермская – шур / сур («река»). Затем в постпозиции появился древнемордовское рау («река»). Факт передвижения сюда прикамских племен и их смешения с предками мордвы удостоверен археологами (Полесских, с.42). Опрощение *Шурау / Сурау > Сура произошло лет восемьсот назад в русскоязычной среде Нижегородского княжества в устье реки. Русским было важно, чтобы гидроним имел форму женского рода по аналогии с понятием «река». Поэтому воспринятый от мордвы гидроним утратил конечный гласный у. Возможен другой вариант: было некое речное имя, к которому прикамские племена приделали в препозиции *Шур, затем городецкие племена дополнили его своим *Рау. Могла быть и другая последовательность создания современной формы гидронима Сура. 

В древних гидронимах тавтологический тип был, вероятно, очень распространен. Маловероятно, чтобы предшествующие формы имен крупных рек напрочь забывались. Их признаки, субстраты, безусловно, присутствуют и в современной гидронимии, но «выявить» их можно лишь на вероятностном уровне и лишь в лабораторных интересах. Поэтому непродуктивны дискуссии о том, какая часть древнего гидронима и в какой форме появилась прежде, какая – позже, что было определением, что – определяемой частью, спорить о порядке фонетического превращения и т.д. Все это не имеет отношения к эвристическим методам, потому что нет путей проверки истинности формы, полученной лабораторным путем.

Пришельцы с Камы, возможно, приняли участие также в формировании имен Вад, Айва, Орьев. Ведь не случайно у них есть реки-тезки в Прикамье: Вад, Вадма, Вадор, Вадыб, Айва (3 реки), Оръя (2). Что позволяет увидеть в названиях некоторых рек камский субстрат. С финско-пермскими языками пьяноборских или родственных племен связано происхождение гидронима Мокша, упоминаемого в письменных памятниках с XIV века. Специалисты считают названия Мокша, Мокшур, Мокшура, Мокса, распространенные от Оки до Костромы и Ветлуги, близкими к древнепермскому мос («ключ, источник»). В финско-волжских языках термин мокс, мокш понимался как «поток, приток, река» (Афанасьев, с. 95–97). Другие топонимисты (Г.П. Смолицкая) полагают, что формант -ша мог существовать как самостоятельный термин с тем же смыслом.

Если в северной части Пензенской области преобладают финно-угорские географические имена, то южная часть «говорит» по-тюркски и немного по-ирански. Анализ гидронима Хопёр показывает, что он, как и Сура, сформировался в несколько этапов. Возможно, сначала в срубной или тюркской среде (около IV века), затем в скифско-сарматской. Вероятно, прежде было какое-то название, оставшееся от племен срубной культуры или савроматов. Сравните: на Востоке китайское и вьетнамское хэ, хо, ха – «река»; чувашско-булгарское шыв, где ш < х < с (это означает, что начальное *Хо могло быть протобулгарским образованием). Скифы исказили его и поставили в поспозицию родное слово, адекватное понятию река. Отсюда летописное название Хопра в XII столетии – Хопорть (хо порть). У скифов термином пората обозначалось понятие «река». Его фонетический вариант запечатлен в осетинском (наследнике скифского), где фурд – «глубоководная река». П/ф иногда чередуются, к тому же согласный ф лишь в XIII веке появился в русском языке. После скифов степь заполонили хазары, печенеги, половцы, монголы... В понимании скифов *Хо Порть – «Хо-река». Необычное расположение определения и определяемого слова не должно смущать, такие случаи в топонимике бывают. Во Вьетнаме определяемое слово очень часто ставится впереди определения (Мурзаев, 1974, с. 307), есть такие прецеденты и в России (ср.: река Москва и Москва-река).

Ворона – четвертый по протяженности источник, длина 300 км, впервые упоминается в летописи под 1179 годом (Монгайт, с. 388). Г.П. Смолицкая исключает его связь с вороной-птицей. Однако допускает возможность переосмысления, переделки какого-то непонятного тюркского или иранского слова на понятное русское, с чем соглашался и В.А. Никонов («Русская речь», 1995, №2, с.104). В одном топонимном ряду с Вороной – гидроним Воронеж. Можно предполагать, что они оформились в конце I тыс. до нашей эры – начале I тыс. нашей эры как производные от финно-угорского (городецкого?) термина вор – «лес, лесная». Но нельзя отбрасывать и возможность наречения Вороны скифами, ведь Ворона – степная река. Сравните осетинское уаераех – «широкий» (от иранского *vouru; у гуннов – var) и печенежское название Днепра – Вароух (Фасмер, I, с.518).

В самом начале I тыс. нашей эры, по-видимому, возникли гидронимы Уза, Выша в той же финно-угорской среде, не без влияния племен пермскоязычной позднепьяноборской культуры. С этого же периода стали известны названия некоторых рек длиной менее 100 км, таких, как Ломов, Шукша (Полубояров, 1992, с. 9–10). Но это исключение – обычно у малых рек не слишком древние имена.

 

 БУРТАСЫ. Во втором, или среднем топонимном пласте – названия рек средней протяженности, приблизительно от 100 до 200 км: Арчада, Атмис, Инза, Исса, Кадада, Сердоба… Формирование данного слоя относится к VIIIXIII столетиям нашей эры. В это время в лесах и лесостепи хозяйничали мордва и буртасы. Одни – в Засурье (Волжская Булгария), другие на Выше (Рязанское княжество). Степная часть области представляла собой районы обитания кочевников, где разговорными языками были то кипчакские, то булгарские, то буртасские, то иные наречия. Причем установить последовательность их смены не представляется возможным из-за мобильности кочевников. Другая сложность – «буртасский вопрос». Как установлено, буртасы жили в составе Волжской Булгарии, имея города на территории нынешних Городищенского, Шемышейского и Земетчинского районов. Они прибыли в Пензенский край в IX или VIII веках из Хазарии. Именно в этот период в пензенской лесостепи появился этнос, носитель признаков салтово-маяцкой (хазарской) археологической культуры. Пришельцы построили десятки городов-крепостей с валами и рвами. Ориентировка и расположение укреплений в Засурье, Заузинье, на правых берегах Выши и Вада говорят о том, что буртасы враждовали со степными соседями и Рязанским княжеством. Волжская Булгария оставалась в тылу их крепостей (см. схему 1), значит, буртасы защищали ее дальние рубежи от рязанцев и Степи. В 1293 г. буртасские земли захватил ордынский князь Бахмет, произошло отделение Буртасии от Булгарии. Не исключено, что именно в этот момент буртасы отшатнулись к рязанцам.

Естественно, за 400 лет обитания в Посурье буртасы не могли не оставить следов в топонимии. Но на каком языке они говорили? Н.Ф. Калинин, В.Ф. Генинг, Е.П. Казаков и другие считали их потомками племен именьковской археологической культуры, живших во второй половине VIVII веках в устье Камы, к востоку от нее, на территории юго-восточного Татарстана [Казаков Е.П. Новые исследования памятников именьковской культуры в Закамье. / Вопросы этнической истории Волго-Донья в эпоху средневековья и проблема буртасов. – Пенза, 1990, с. 29–33]. Ш.З. Бахтиев видит в буртасах народ хазаро-булгарского происхождения, чувашей [Ш.З. Бахтиев. Буртасы – предки чувашей. / Там же, с. 10–14]. П.Д. Степанов и П.Н. Черменский сближали буртасов с древними венграми. Воззрениям Степанова и Черменского не противоречат выводы современного волгоградского археолога Е.В. Круглова, работавшего с памятниками авиловского типа салтово-маяцкой культуры VIIXI веков и называющего ее представителей протовенграми [Е.В. Круглов. Памятники авиловского типа и проблема их этнокультурной атрибуции. / Там же, с. 46–50].

Профессор А.Х. Халиков видел в буртасах тюрков, выходцев из Приаралья и Южного Приуралья. Оттуда они в IX веке переместились в Волго-Окское междуречье, где испытали влияние мордвы и булгар, составив в XXIII веках «автономную часть Волжской Булгарии». Находясь в Приуралье, буртасы, по Халикову, «контактировали с венграми-мадьярами и их предками». «Достаточно длительные контакты» мадьяры имели с буртасами в IX веке, когда двигались в Паннонию и остановились на Среднем Дону. Халиков утверждал, что соседство предков буртасов с венграми было настолько тесным и длительным, «что имя мадьяр нередко, очевидно, переходило и на буртас» [А.Х. Халиков. Буртасы и их историко-археологическое определение. / Там же, с. 88–97]. В наши дни следы угорского компонента «улавливаются в материальной и духовной культуре сергачских мишарей» [Мухамедова Р.Г. Татары-мишари. Историко-этнографическое исследование. – М., 1972, с. 17]. Халикова поддержали М.Р. Полесских и Г.Н. Белорыбкин, а также В.В. Гошуляк [В.В. Гошуляк. История Пензенского края. Кн. I. С древнейших времен до начала XIII века. – Пенза, 1995, с. 75–99]. Ценный вклад в буртасоведение внес А.В. Расторопов, организовавший межобластную научную конференцию по буртасам, считающий их потомками мадьяр [Вопросы этнической истории Волгодонья в эпоху средневековья и проблема буртасов. Тезисы к межобластной научной конференции 23–27 января 1990 года. – Пенза, 1990].

 

Буртасские археологические памятники

 

Схема 1. Буртасские археологические памятники

 

Оказавшись в поле влияния хазар как осколок кочевавших в Паннонию мадьяр, буртасы, по-видимому, стали служить иудейской верхушке Хазарии. Затем по неясным причинам в VIII веке ушли с Каспия на Суру, где попали в политическую зависимость к волжским булгарам и стали им служить. Трудно сказать, насколько глубоко в буртасско-угорскую речь проник булгаро-хазарский компонент, пока они жили среди народов Каспийского царства. Но примерно двести лет в чужой языковой стихии, а именно столько жили буртасы в Хазарии, немалый срок для того, чтобы насытить свою лексику булгарскими словами Историческая параллель – масса тюркизмов в языке донских казаков, хотя они не служили крымским татарам и ногайцам, а только граничили с ними. Можно предполагать, что к моменту появления на пензенской земле буртасы уже говорили по-булгарски, хотя какие-то слова родного языка должны были остаться. Историки, сомневающиеся в угорских корнях буртасов, ссылаются на то, что под Пензой обнаружено лишь одно мадьярское захоронение (Армиёво). Значит, буртасы – не мадьяры, говорят они. Но массовые захоронения отсутствуют на всем пути мадьяр от Урала до Карпат [Финно-угры и балты в эпоху средневековья // Археология СССР с древнейших времен до средневековья. В 20 томах. – М., 1987, с.236–239]. Это не значит, что они прилетели в Паннонию на самолете. Возможно, мадьяры сжигали покойников (армиевский могильник), или опускали в реки, или, обернув в кору, размещали на сучьях деревьев. Потому и не осталось следов.

К концу XII века буртасы, либо их часть, «отложились» к Рязанскому княжеству. В 1203 году азербайджанский поэт и ученый Низами из Гянджа создал поэму «Искандер-наме» с описанием сражения царя Искендера (его прообразом послужил Александр Македонский) с русами. На стороне русов выступали хазары, буртасы, аланы и какие-то исуйцы. Появление у Низами хазар связано с тем, что они были соседями азербайджанцев. Тем не менее поэт упомянул о них лишь однажды. В центр повествования о сражении он поставил русов и буртасов. Он охарактеризовал последних как народ непритязательный, воевавший на конях. На головах у них лисьи шапки, на плечах – недубленые, простейшие, безыскусные, шкуры [Низами Гянджеви. Лирика. – М.-СПб., 2001, с. 307]. Так могли быть одеты представители охотничьего племени. Описываемое сражение, естественно, – выдумка поэта. Реальный Македонский жил за тысячу лет до появления буртасов на исторической сцене. Поэт осовременил полководца. Но для нас важен сам факт, что в глазах просвещенного восточного человека, каким был Низами, русские и буртасы в канун монгольского нашествия воспринимались как союзники! Легко предположить, что Низами встречал буртасов на базаре в своем Гяндже. Ведь он, как пишут специалисты по его творчеству, любил бывать на базаре, знавал русских купцов, «основных поставщиков пушнины на рынок Гянджи», в его поэме встречаются русские имена собственные Чудра, Ерема, Купала [Там же, предисловие И.Н. Казариновой, с.10–11]. Буртасы же могли охранять русские купеческие караваны.

Второе свидетельство союза рязанцев и буртасов – их действия в канун сражения на Куликовом поле. Буртасы были в составе войска Мамая, в согласии с князем Олегом Рязанским. Нетрудно догадаться, что общность судьбы русских и буртасов диктовалась общностью географической. Не случайно именно в Мещере и на Средней Цне находятся топонимические параллели  пензенским ис-овым гидронимам: Колаис, Ломовис, Печенвиса, возможно, Ермиш – приток Мокши. Не противоречат топонимике и выводы археологов. Специалист по истории мордвы А.Е. Алихова пришла к заключению, что среднецнинские могильники мордвы загадочно богаты предметами, составляющими признаки салтово-маяцкой (хазарской) культуры. Историк даже заколебалась: не буртасские ли это могильники? [Алихова А.Е. Из истории мордвы конца I – начала II тыс. н. э. / Из древней и средневековой истории мордовского народа. – Саранск, 1959, с. 32–33].

Поскольку буртасонимы входят в класс речных имен, они должны включать в себя понятие «река», «вода». Во-вторых, буртасы, жившие в эпоху развитого феодализма, не могли не оставить после себя владельческих названий, «когда каждый клочок земли стал чьей-нибудь собственностью», а имя владельца оказалось главным различительным признаком (Никонов, 1965, с. 30). Не случайно в ряде буртасонимов просматриваются языческие чувашские мужские имена: Казарка, Кяндя, Мамадыш, Черыкайка и т.д. Они могли закрепиться в период вхождения территории нашего края в состав Волжской Булгарии, когда местные феодалы носили древние булгарские личные имена. Больше неоткуда взяться чувашизмам под Пензой.

На основе буртасского языка сложились гидронимы с окончаниями -ис, -дым, -дим, -дюм, -дом. П.Н. Черменский предполагал буртасский генезис гидронимов с окончаниями -ис, -ас, -ус, -ес, -им, -ньга. [Черменский П.Н. Народ буртасы по известиям восточных писателей и данным топонимики / В книге: «Историческая география России. Вопросы географии». Сборник № 83. – М., 1970, 83–94]. В буртасах он видел, как и мы, древних венгров. Его догадка относительно ис-овых топооснов подтверждается. Буртасским апеллятивом, семантически близким термину «вода, река», является ис. Таковых на территории области насчитывается 22, без учета производных топонимов (см. схему 2). Важно заметить, в Нижегородчине, где доминируют мордовские и марийские названия, топоформанты такой разновидности отсутствуют. По крайней мере, в «Нижегородском топонимическом словаре» Н.В. Морохина (Нижний Новгород, 1997), содержащем 4 тысячи статей, таковых нет. Естественен вывод: ис-овые гидронимы в Пензенской области не имеют ничего общего с волжско-финской языковой ветвью, искать им соответствие надо либо в тюркских, либо в «мертвых» языках, каковым является буртасский. Знатоки татарского также считают ис-овые гидронимы чуждыми их языку. Возникает вопрос: если они не мордовские, не татарские и не русские, то чьи?

 

На главную   Введение (дальше)   Словарь:   А-И   К-Н  О-С   Т-Я