Научные статьи    На главную страницу     Историческая библиотека Поволжья

 

Михаил Полубояров

Ломовская засечная черта

 

Ниже публикуемая статья задумывалась как критическая рецензия на работы пензенского краеведа Евгения Саляева. Однако в процессе углубления в тему появилась необходимость высказать краткие замечания о положении исторической науки в России, превращаемую российскими и местными властями в дешевую служанку нынешнего авторитарного, антидемократического режима. На подхвате у нее немного «специалистов» по истории – от Ю. Пивоварова и А. Ципко до Н. Сванидзе. Но именно кучка сервильных историков сеет вокруг миазмы лживых «истин», а многие провинциальные историки следуют в их фарватере. Один озабочен карьерой, другой выживанием...

Молодые историки, судя по вузовским учебникам от «Истории Древнего Рима» до современной, получают искаженное представление как об отдельных событиях, так и об историческом процессе в целом. С чего начать изучение подлинной, неискаженной истории? Очевидно, с самостоятельного анализа первоисточников, критической оценки событий с позиций научной методологии, диалектики и противоречивости процессов.

На этом пути немало трудностей. Одна из них – широкий разброс первоисточников: здесь и неисчислимое количество архивных дел, сотни и тысячи книг, сборников, журналов… Трудно найти то, что нужно. Но издаются археографические сборники по политической истории России ХХ века. В этой работе активно участвует пензенец, доктор исторических наук, профессор Виктор Викторович Кондрашин. Мало-помалу облегчает задачу поиска и интернет. Многие его пользователи берут на себя труд обнародования редких источников по истории России и отдельных ее областей. Ценнейшие труды публикуют крупнейшие научные библиотеки, многие архивы, в том числе региональные. К ним подключаются индивидуальные пользователи. Автор этих строк считает работу по созданию «народной исторической библиотеки источников» делом большой патриотической важности. Как народный ответ фальсификаторам истории и потакающей им власти.

В качестве своего вклада предлагаю как приложение к статье о первых городах Пензенского края и соседних регионов ряд документов из фондов Российского государственного архива Древних Актов и других редких источников. Это – описания городов Верхний Ломов, Нижний Ломов и Наровчатское Городище, извлеченные из «Сборника выписок из архивных бумаг о Петре Великом», том 2. М., 1872.

Описание крепостных сооружений Пензенского края и соседних засечных черт первых лет 18 века, которые были опубликованы В.И. Лебедевым в книге «Из истории области. Очерки краеведов». Выпуск III. Пенза, 1992, с.91-100 (редакция документов – научного сотрудника ЦГАДА Ю.М. Эскина).

По мере выявления первоисточников к ним добавятся другие первоисточники.

 

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение 1. Город Верхний Ломов по писцовым и строельной книгам 1637-1652 годов.

Приложение 2. Описание городов Верхнего Ломова, Нижнего Ломова и Наровчата 1675-1678 годов.Из «Сборника выписок из архивных бумаг о Петре Великом», том 2. М., 1872.

Приложение 3. ЦГАДА, ф.396. Оружейная палата, оп.3, е.хр.53. Описание городов оборонительных черт Юго-восточной окраины Русского государства (документы датированы первыми годами 18 века).

 

КАРТОННЫЕ КОЛОКОЛА «КРАЕВРЕДЕНИЯ»

 

О журнальных статьях и «трехтомнике» пензенского краеведа Евгения Саляева

 

Примечание: 11.02.2013 г. в текст внесена поправка. Из-за нашей невнимательности в абзаце, начинающимся со слов «Заполучив ценную рукопись, Г.И. Мешков не смог ее опубликовать...», была допущена ошибка. Последнее предложение следует читать: «В том числе рукописи «Краткие сведения о городе Пензе» и «Пенза и ее основание в 1666 году. Копии с рукописи, современной основанию города». В настоящей редакции цифра 1663 исправлена на 1666. К сожалению, в опубликованном тексте в сборнике «Материалы межрегиональной научно-практической конференции «Моя малая Родина», вып. 8. Степановка - Пенза, 2011 г., с. 204, вторая строка сверху, ошибку уже не исправить. Приношу читателям свои извинения.

 

В пензенской историографии произошел взрыв «сверхновой звезды» краеведения. С благословения трех профессоров, докторов исторических наук, и, видимо, при нехилой административной поддержке вышло в свет два невиданных по числу страниц тома Евгения Саляева под общим названием: «Освоение «Дикого поля». Пензенский край в XVI – начале ХХ века. (Очерки истории, документы в трех книгах)». Книга первая. Пензенский край в XVI XVIII веках. – Пенза, 2009, 872 стр.».

Второй том такого же объема посвящен XIX – ХХ векам (до коллективизации включительно), прославлению самодержавия, Церкви и осуждению «преступного режима большевиков». Второй том не трогаю: в зловонной куче натужных «трудов» докторов и «кандидатов в доктора», лижущих известные функциональные места правящему клану, несомненно, утонет и том Саляева. Третий еще не вышел, но одно странно: почему документы намечено опубликовать в третьем, а не первом томе, как это обычно бывает в нормальных научных изданиях? Сначала пища, затем переваривание, и никак не наоборот.

Невозможно в краткой публикации воздать в должной мере первому тому Саляева, как он того заслуживает. Велик слишком, всё съедобное и несъедобное в себя вобрал. Просто по Самуилу Маршаку:

Робин-Бобин кое-как

Подкрепился натощак:

Съел теленка утром рано,

Двух овечек и барана,

Съел корову целиком,

И прилавок с мясником…

Пять церквей и колоколен, –

Да еще и недоволен!

Поэтому ограничимся преимущественно редакциями темы «колонизации и заселения Пензенского края», представленной Е. Саляевым в научных изданиях с разницей в два года. Тем более, что журнальные статьи почти дословно повторяются в тексте вышеупомянутого первого тома сей удивительной «трилогии». Это статьи:

1) «Город, ставший селом». [о ранней истории Наровчата] («Вопросы истории», далее: ВИ, 2009, №1, с.118-124);

2) «В истории больше многоточий, чем окончательных выводов» («Известия Пензенского государственного педагогического университета», далее: ПГПУ. 2007, №4, с.109-113);

3) «Необходимые уточнения к истории городов Пензенского края» (ВИ, 2009, №8, с.147-154);

4) «Пенза: проблема даты её основания» («Известия» ПГПУ, 2007, №4, с.113-117;

5) «Присурье в середине XVII века. К 350-летию Пензы». («Сура», 2011, №1, с.134-151).

В промежутке между журнальными и книжными  публикациями Е. Саляев защитил в Московском государственном педагогическом университете диссертацию на степень кандидата исторических наук. Впрочем, такая новость не стоит внимания. Девальвация научных степеней и званий зашла слишком далеко. Сейчас даже в академики и члены-корреспонденты РАН по отделениям общественных наук мало кто попадает, не имея денег или покровителя из «элиты». Крупная «птица», саратовский губернатор и руководитель «Саратовптицепрома» Аяцков, защитив кандидатскую по истории, через год – петушком-петушком – обрел ярлык доктора исторических наук, пройдя благословенный путь вдвое быстрее, чем сам Ключевский. И не стыдно! И власти не стыдно за него: в этом 2011 году «элита» назначила бывшего распорядителя куриными мозгами и окорочками ректором Саратовской академии, где куют шпоры для чиновничьих ботфортов.

Но вернемся к серии публикаций нижнеломовского краеведа. В чем их своеобразие? В самом концентрированном виде его можно выразить  в нескольких пунктах.

Во-первых, в монографии и статьях нет ничего нового, о чем бы не писалось раньше. Саляев снял сливки из чужих молочных горшков и перелил в свой сосуд, не замечая, где свежее, а где прокисшее молоко, отдавая предпочтение последнему.

Во-вторых, искажается содержание исторических документов – автор демонстрирует предвзятое, необъективное отношение к нарративу и предлагает концепции, не согласующиеся с методологией получения нового научного знания.

В-третьих, берет чужие труды и извлекает из них то, что ему нравится, остальное, в том числе главное, отбрасывает или искажает. Бывает, иные отсылочные сноски Саляева не имеют никакого отношения к тому или иному его тезису. Далеко не со всеми архивными документы, на которые ссылается Саляев, он знаком лично. Моя выборочная проверка по пяти архивным делам РГАДА (по листам использования) показала, что Саляев их даже в руках не держал, либо «знаком» с ними по чужим выпискам и публикациям. Порядочный историк обязан в таком случае оговориться в тексте, что он цитирует архивный документ по источнику такому-то. Да и этикет требует выразить в тексте благодарность архивисту, предоставившему выписки.

Между прочим, подобного рода деяние (когда автор выдает чужую редакцию архивного документа за свою) подпадает под статью о краже интеллектуальной собственности: согласно статей об авторском праве в Гражданском кодексе РФ автор обязан называть источник заимствования, если его цитирует.

В-четвертых, доказанная с помощью научного аппарата точка зрения авторов исторических трудов в статьях и книгах Саляева приобретает равный вес с легендами и преданиями. Получился салат из кухонных сплетен и цитат из ученых сочинений.

*        *        *

Не знаю, внимательно ли читали рецензенты труды Саляева, рекомендуя к публикации, были ли начеку редакторы научных журналов... Мой опыт после знакомства с книгами и статьями нижнеломовского автора подсказывает: они представляют собой скороспелый плод фантазий автора, надергавшего сотни цитат и выстроившего их под удобную для себя концепцию «православного человека», …попутно ограбившего других исследователей.

Большой любитель критики предшественников автор статей ошарашивает читателей буквально с первых же абзацев. Перво-наперво дал «по шапке» «энциклопедическим изданиям», «грешащим ошибками и неточностями» (ВИ, 2009, №8, с.147). В их перечень Саляев включил не только «Пензенскую энциклопедию», что вполне закономерно, но даже справочный («для домохозяек») «Большой энциклопедический словарь». Однако обошел вниманием профессиональные издания – «Советскую историческую энциклопедию», энциклопедический словарь «Города России», выпущенные в свет тома «Большой Российской энциклопедии» и энциклопедии «Отечественная история» в 5-ти томах.

Энциклопедические издания и впрямь иногда содержат ошибки, но всякое опровержение требует добросовестной и профессиональной аргументации.

Какие же аргументы предлагает Е. Саляев взамен концепций, как он выражается, «атеистически настроенных советских историков»? Посмотрим на конкретных примерах. Начнем с Наровчата.

Легенда о Нарчатке… Саляев, судя по текстам, полагает: раз существует легенда, следовательно, она основана на реальном факте. И рождаются такие перлы: «…в 1223 г. она (Нарчатка), имея 20-тысячное войско, разгромила крупный монголо-татарский отряд на реке Шелдаис». Следует сноска на работы Белорыбкина, Полякова, Гусева, Мельниченко, Ставицкого (к сносках мы еще вернемся). «После победы Нарчатка в 1223-1226 гг. выстроила на берегу Шелдаиса город с крепостными валами, рвами и деревянными стенами, ставший центром  Верхнего Примокшанья», – продолжает фантазировать Е. Саляев (ВИ, 2009, №1, с.118-119).

Откуда, из каких трудов ему стало известно о битве Нарчатки с татарами, о годах и инициаторах постройки города? Впрочем, описав событие, якобы происходившее на самом деле, автор делает ловкий финт в сторону: «Однако точно известно лишь то, что на месте нынешнего села Наровчат в XIII в. действительно находился город. Это был татарский город…» И всё? Но существовала ли Нарчатка? Билась ли с татарами? Строила ли город? Не лучше ли ограничиться тем, что «точно известно»?

Вопросы не праздные, поскольку легенда о Нарчатке более чем сомнительного происхождения. История ее такова. Пензенский краевед В. Ауновский опубликовал в «Памятной книжке Симбирской губернии» (Симбирск, 1869, с. 85-108) большую, интересную и во многом оригинальную статью под названием «Этнографический очерк мордвы-мокши», где пару строк посвятил и Нарчатке: «…в народной памяти живет какая-то княжна Нарчатка... Монеты с изображением Нарчатки попадаются иногда в мордовском женском уборе».

Потом о Нарчатке полвека не было слышно. Но вот о Наровчате заговорили после находок на его территории в 1916 году солдатом-краеведом Садовым татарских камней с рельефами. Камни «оживили» упоминание Ауновского о Нарчатке. И Садов записал о ней якобы местную легенду. Возникает вопрос: почему ее не заметили исследователи русского и мордовского фольклора во второй половине 19 века, хотя это была пора расцвета интереса к былинам, преданиям, сказкам и прочим видам и жанрам фольклора? Например, среди сотен документов, опубликованных в многотомном издании «Устно-поэтическое творчество мордовского народа», упоминаний о Нарчатке ранее первой четверти 20 века не встречается. Все ее варианты записаны в 20 веке! И это – очень важный момент. Почему известия о Нарчатке не отложилось в текстах исторических песен мордвы? Почему о ней умалчивали краеведы 19 века и составители обширных исторических очерков для «Материалов для географии и статистике России, собранные офицерами Генерального штаба» (ч.2, 1867)? Умолчал о Нарчатке автор исторического очерка к «Списку населенных мест Российской империи. Пензенская губерния» (1866 г.). Наконец, почему такие выдающиеся историки мордвы, как Х.Д. Френ и П.С. Савельев, работавшие в середине и второй половине 19 века, ни сном ни духом не ведали про Нарчатку? И вдруг «взрыв» публикаций в 20 веке!

Складывается впечатление, что «впервые услышавший» и записавший легенду о мордовской (или буртасской) царице крестьянин-солдат либо придумал легенду сам, либо услышал от кого-то из образованных наровчатцев, возгордившихся историей своего города. Раньше говорили: «Наровчат – одни колышки торчат», а теперь, ишь ты, – столица царства!

Предположение об искусственно созданной легенде подкрепляется тем, что уж слишком она напоминает широко известную со второй половины 19 века легенду о казанской «царице» Сююмбике, бросившейся с башни, чтобы не попасть в плен. Прообразом Нарчатки могла стать последняя «царица» Касимовского ханства Сеид Фатима Султанбик, которая упоминается в источниках под 1679-81 годами, а после утраты независимости ханства исчезает со страниц хроник.

Череда нелепиц продолжается при объяснении Саляевым событий в Орде в канун ее исламизации. То автор называет Наровчат «форпостом монголов на пути к Рязани и Москве», то именует его «столицей» непонятно какого государства, то приписывает хану Берке насаждение ислама среди народов Дешт-и-Кыпчак, между тем как Берке только сам лично принял учение пророка, исламизацию же провел хан Узбек.

В книге Саляева можно прочитать миф об убийстве законного наследника ханского престола в Орде не где-нибудь, а в городе Укеке, из-за чего-де Узбек и перенес «столицу» в Наровчат. Его не смущает общеизвестный факт, что ханский престол находился в городе Сарае, все остальные «престолы» появлялись во множестве в результате раскола Орды из-за междоусобиц ханов. И если, согласно восточным хроникам, хан куда-то уезжал из Сарая, то не обязательно в Мохши. Находки в Наровчате монет, чеканенных при хане Узбеке, ничего не объясняют: если я найду в Африке российский рубль, это не значит, что там и находится монетный двор Госбанка России.

Наконец, если бы город Мохши являлся столицей Золотой Орды, как утверждает Саляев, то вокруг возникло бы немало мелких городков и деревень, как это имело место в случае с городом Сарай-Бату. При взгляде на археологическую карту бросается в глаза, что последний буквально «обсыпан» со всех сторон городищами и селищами. Ничего подобного в Наровчате нет.

Не может не умилять принцип работы Саляева с историческими фактами. Так всё просто! Вот он пишет о находке краеведа Б. Алпысбаева, в руках которого оказалась древнерусская булла (судейская печать), найденная, по словам Алпысбаева, на территории города Пензы. На ручке буллы процарапана цифра 6721, на лицевой стороне печати помещена надпись: «Тиун Кснятина Кузьма», на обороте – символ города, солнце.

Из этого Саляев, вслед за Алпысбаевым, делает вывод: значит, в 1212 году на территории Пензы существовал древнерусский город Кснятин, местоположение которого, уверяет Саляев, «никто из исследователей так и не установил» (1-й том «трилогии» Саляева, с.78).

Ну, почему же? Основанный Юрием Долгоруким Кснятин известен по многим летописным источникам и не один десяток раз упоминался в исторических трудах. Известно и его точное местоположение, погребенное в 1939 г. под водами водохранилища.

Но Саляеву мало одной «сенсации». Врать так до «тридцати пяти тысяч курьеров»! И вот уже Кснятин-Пенза превращается в «основной форпост русских в Поволжье». Где доказательства того, что «Кснятин» стал «форпостом», тем более «основным»? Даже если речь идет о настоящем Кснятине.

В центре саляевских статей в журналах и книге «Заселение Пензенского края» – тема его колонизации, история строительства в Русском государстве засечных черт и городов в 17 веке. По его мнению, в 16 и 17 веках было построено всего две засечные черты. А именно – некая «первая», «проложенная во второй половине XVI в. по Брянским и прочим лесам до Волги». Под нею угадывается Большая (Заокская) засечная черта. Хотя причем тут «брянские леса», оставшиеся далеко в стороне?.. «Вторая», согласно Е. Саляеву, «начиналась  на Украине близ города Новгород-Северского и тянулась до самой Волги к будущим крепостям Симбирск и Сызран» (ВИ, с.147; «Известия» ПГПУ, 2007, №4, с.109). Во «второй» угадывается Белгородская черта (но при чем тут Новгород-Северский, Симбирск и Сызрань?). Походя «опровергнув» труды известных историков В.П. Загоровского, В.И. Лебедева и других, изучавших период сооружения засечных черт, и введя в «научный обиход» «первую» и «вторую» вместо «Большой», Белгородской, Тамбовской, Ломовской, Пензенской, Симбирской и ряда других, Саляев продолжил фантазировать уже вокруг образования городов Пензенского края, впрочем, не привязав их ни к одной из засечных черт. Очень своеобразно! Тем более для научных журналов и монографии.

Приготовил наш автор и «подарок» областному центру к его 350-летию, дав иное направление событиям, связанным с историей основания Пензы. Тема истрепанная, об этом писало не одно поколение ученых и любителей преданий и сенсаций. Вершина исследования данной темы, бесспорно, – книга Г.В. Мясникова «Город-крепость Пенза». И более чем странно, что автор журнальной статьи, перечисляя фамилии людей, занимавшихся проблемой возникновения города на Суре, умалчивает о Мясникове.

Еле-еле одолев статью, изобилующую многочисленными историческими ляпами, я, кажется, понял, почему автор так непочтительно обошелся с трудом Мясникова. Дело в том, что его предшественник по теме исследования в своей книге немало места уделил критике именно «саляевских» и ему подобных воззрений на историю Пензы с ее «загадочным» Черкасским острогом. Спорить с Мясниковым о «старых» и «новых» черкасах, Черкасском остроге, который якобы старше города лет на десять, бесполезно. По крайней мере, на уровне, продемонстрированном Саляевым.

Наука опирается на факты, антинаука – на предположения, которым придает значение фактов. Можно высказать и связать десятки предположений и не получить «эвристического момента», поскольку такой подход противоречит одному из законов логики – принципу достаточного основания. Стремясь «состарить возраст» Черкасского острога, Саляев нанизывает одно предположение на другое, в итоге его позиция оказывается ближе к преданиям пензенских протоиереев 19 века, чем к фактам, установленным учеными.

Вот он пишет: «Считается, что Пенза… основана… года за два до написания «Строельной книги города Пензы».., в которой так говорится о построении города-крепости и его жителях: «Лета 7174 года сентября в 13 день по Государеву Цареву и Великого Князя Алексея Михайловича… указу и по грамоте из Приказу большого дворца воевода Алексей [правильно: Елисей. – М.П.] Протасьев [в «строельной книге» – Протасьевич. – М.П.] Лачинов построил на Пензе у города посад и слободы и служилых и всяких чинов жилецких [пропущено слово «людей». – М.П.] и в городе и в уезде [пропущен перечень служилых людей. – М.П.] поселил [этого слова в источнике нет. – М.П.], и землю и сенные покосы им отвел и размежевал и грани, и всякие признаки учинил и переписал на посаде…» [Не только на посаде! – М.П.].

Таково отношение к источнику… Читаем дальше. Е. Саляев переходит к истории находки строельной книги. И вновь ошибка за ошибкой. Пропал первый лист ее оригинала, о содержании которой историкам якобы ничего неизвестно до сих пор. А ведь на первом листе «должна была содержаться ссылка на время издания указа царя, во исполнение которого была построена Пенза», – сокрушается Саляев.

Напрасно он волнуется по поводу содержания «пропавшей грамоты», то-бишь листа… Его содержание изложено дословно и не раз в дореволюционной и современной историографии, с непринципиальными разночтениями. Забавнее всего то, что и сам Е. Саляев процитировал (хотя и с ошибками) первый лист строельной книги.

Списков этого листа существует несколько. Самым надежным, на мой взгляд (так же считали В.И. Лебедев и Г.В. Мясников), является редакция, воссозданная В.Х. Хохряковым и напечатанная во 2-м выпуске «Сборника Пензенского губернского статистического комитета» (Пенза, 1894, с.2-4).

Хохряковская «Выпись с строельных книг 7174 г. города Пензы» восполняет то, чего не сохранилось в ее «основной части», изданной В. Борисовым в 1898 году. Как видно из комментария к опубликованному в «Сборнике» документу, Владимир Харлампиевич делал «выпись» не с оригинала строельной книги, а с ее копии, выданной в 1751 году из Пензенской провинциальной канцелярии сотнику Конной слободы Алексею Кудрину и сотнику Новодрагунской слободы Федору Бабахину по спорному делу о размежевании. Не доверять писцу 1751 года и самому Хохрякову нет оснований. (Если есть – назовите!). Не только потому, что Владимир Харлампиевич известен как добросовестный историк. Не менее значимо отсутствие в копии противоречий с содержанием «основной» части строельной книги и разночтений с текстами других людей, знакомившихся с оригиналом (за исключением священнослужителей, о чем мы скажем ниже). Никакой ссылки на указ царя о дате основания Пензы на первом листе не было! В противном случае такой факт, несомненно, нашел бы отражение в работах тех пензенцев, которые видели и изучали оригинал строельной книги.

До исчезновения первого листа первым рукопись прочел обнаруживший ее Григорий Иванович Мешков (1810-1890), за ним и другие пензенцы. И даже снимали копии. Они не были крепкими профессионалами исторической науки, и дату «строения» посада и слобод – 7174 год (1666-й по григорианскому календарю) восприняли как дату основания города, не обнаружив того, что царский указ касался устроения служилых людей, дворян и попов – обитателей уже построенного города – землей и прочими угодьями. Как не заметили того, что городской кремль был построен до приезда воеводы Лачинова, и тому оставалось «построить» лишь посад и слободы да отмежевать земли.

Заполучив ценную рукопись, Г.И. Мешков не смог ее опубликовать, видимо, из-за отсутствия средств: занимаемый им пост правителя канцелярии пензенского губернатора приносил скромный доход, собственного имения у Григория Ивановича не было, а благодетеля  среди пензенской «знати» не нашлось. Можно лишь предположить, что обиженный на пензенские власти и «знать», не пожертвовавших на издание ни копейки, Мешков, несмотря на немолодой возраст (ему исполнилось 57 лет или около того) уехал в Казань и подарил Казанскому университету, в отместку пензенским властям, свое собрание рукописей и древних книг. В том числе рукописи «Краткие сведения о городе Пензе» и «Пенза и ее основание в 1666 году. Копии с рукописи, современной основанию города».

Казань не забыла Мешкова. В 2010 году, к 200-летию со дня его рождения, в Государственном музее изобразительных искусств Татарстана работала выставка «от Дюрера до Рубенса», посвященная памяти пензенца. На выставке экспонировалась коллекция рукописей и ценных книг из числа подаренных университету.

В Пензе труды Мешкова стали печататься только после его смерти. Через четыре года после кончины Григория Ивановича В.Х. Хохряков опубликовал вышеупомянутую «выпись», а в 1898 году молодой казанский ученый В.Л. Борисов напечатал отдельной книгой и текст «Строельной книги города Пензы» без первого листа (о публикации Хохрякова Борисов явно не знал).

В 1908 году в сентябрьской книжке «Журнала Министерства народного просвещения» (№8) И.А. Тихомиров опубликовал  большую статью «Строельная книга города Пензы как материал для истории заселения Восточной России в XVII веке». В ней пересказано предисловие В. Борисова и дан представленный в строельной книге статистический анализ сведений о земельных дачах и служилых людях Пензы.

Между прочим, Е. Саляев титуловал автора статьи в «ЖНП» званием профессора, но это не так. Чтобы ошибка не перекочевала в другие издания, здесь следует оговориться, что профессором был другой «И.А.» – Илларион Александрович Тихомиров, известный ярославский и тверской археолог и историк, не имевший отношения к публикации в «ЖНП». А вот «Ив. Тихомиров» (именно так подписана статья) был одним из постоянных авторов журнала и как-то связанным с Пензой: другая его статья в «ЖНП» посвящена вопросу колонизации Пензенского края…

«Ив. Тихомиров», как и Борисов, не был знаком ни с оригиналом строельной книги, ни с содержанием первого листа, ни с публикацией Хохрякова. Он добросовестно изложил все, о чем сообщил в предисловии В. Борисов и пришел к такому выводу: «Что касается до времени основания Пензы, то Строельная книга, вследствие потери первого листа, не дает нам никаких указаний на этот счет, а потому приходится довольствоваться показаниями Свечина» (с. 102). Как ни прискорбно, но и «профессор» Тихомиров, и подполковник Свечин, наряду с пензенскими протоиереями Островидовым и Бурлуцким, оказались для Е. Саляева вполне авторитетными союзниками в выстраивании версии о «древности» и «уникальности» Черкасского острога. Оценки современных профессиональных историков ему неинтересны!

В книге Г.В. Мясникова можно найти некоторые натяжки, но в его добросовестности как исследователя невозможно сомневаться. Совершив ошибку, он не боялся в ней признаться. И это не кокетство большого начальника. Мясников всегда отличался умением выстраивать железную логику и признавать свои ошибки. Так случилось после публикации его статьи «Старые Черкасы» в «Пензенской правде», в которой Мясников наступил на те же грабли, что и сегодня Саляев. В вышедшей затем книге Мясников извинился перед читателями за то, что своей статьей ввел их в заблуждение. «Георг» (так уважительно называли современники Мясникова за его спиной) убедительно ДОКАЗАЛ, что Черкасский острог строился одновременно с крепостью или чуть раньше и предназначался для защиты ее строителей от внезапного нападения, пока те трудились в поте лица, с топорами и лопатами. От себя добавлю: острог, построенный несколькими неделями или месяцами раньше кремля, сперва предназначался для защиты высокого начальства (не следует забывать, что Котранский до приезда на Пензу был воеводой), а также специалистов по строительству крепостей (в том числе иностранных инженеров, в частности, Зумеровского). По завершении постройки крепости начальство из острога перешло в «покои», выстроенные для него на территории крепости. В остроге остались лишь служебные помещения Черкасской слободы.

Если бы Черкасский острог построили лет на десять раньше самого города, как полагает Саляев, то в указе царя Алексея Михайловича не говорилось бы: «Послать за Ломовскую черту на реку Пензу с Юрьем Котранским, где ему велено город строить.., сто шпаг». Место было бы хорошо известно, так бы и написали: «послать в Черкасский острог на реку Пензу». Не случайно двумя месяцами позже от царя пришел указ уже без прежнего адреса – «за Ломовскую черту на реку Пензу», а просто: «послать на Пензу к Юрью Котранскому» пять киндяков на знамена. Следует отметить, что письмо «за Ломовскую черту» послано из Оружейного приказа, который в 1663 году возглавлял Богдан Матвеевич Хитрово, строивший в 1646-47 годах город Керенск, откуда переехал строить Симбирск и Корсунь. Ему ли не знать, где и какие крепости и остроги существовали на пензенской земле!

В сущности, легенда о Черкасском остроге как предшественнике города Пензы возникла на пустом месте. Добросовестный В.Х. Хохряков поместил в своей подборке материалов для второго «Сборника Пензенского губернского статистического комитета» перепечатки статьи из «Пензенских епархиальных ведомостей» о Черкасском остроге протоиерея Ф.П. Островидова и статьи протоиерея Я.П. Бурлуцкого. Первый поделился своим личным мнением, что «церковь Воскресенская, бывшая в остроге [Черкасском. – М.П.], много древнее самого города Пензы», однако никаких фактов на этот счет «ни в церковном, ни в другом каком-либо архиве не отыскано». Но Черкасский острог якобы существовал «в составе системы полевых укреплений, тянувшихся группами от верховьев Суры по рекам Шукше, Ломову и Ваду и построенных по повелению царя Иоанна Грозного»  (с.14).

Не имея фактов, такие «подробности» о фортификациях в Пензенском крае мог сообщить только дилетант. Тем более, что чуть ниже Островидов сделал шаг назад: Черкасский острог построен или по указу Ивана Грозного, «или последовавшему времени», но во всяком случае «за много лет до основания города». Зачем отец Иаков лгал, выдавая легенду за истинное событие? Затем, чтобы не подорвать веру прихожан в «древность» иконы Христа Спасителя в Воскресенском храме, которая была прислана «черкасам» якобы от самого Ивана Грозного.

Ту же задачу решал и протоиерей Бурлуцкий. Он ссылался на некую рукопись пензенца Каргополова (которая, разумеется, не сохранилась, как и первый, «вредный» для церковников, лист строельной книги, подрывавший доверие к истории «досточтимой» иконы). Каргополов, ссылаясь на воспоминания своего деда и помня «заметки на его книгах» (естественно, книги также не сохранились), сообщил предание о том, как Иван Грозный, идя на Казань через реку Пензу, узрел «пикет кубанских татар», 30 человек, с женами и детьми. Они «были пойманы», крещены (!) и поселены (!): «Охраняйте, ребята, Московское государство! Плотники, стройте церковь! На обратном пути заеду освятить». Заехать не получилось, и Иван Васильевич прислал в утешение «новокрещеным черкасам» икону Всемилостивого Спаса, помогшую взять Казань. Не забыл Иван Грозный прислать священников и еще одну «казанскую» икону – Иоанна Предтечи.

Далее Бурлуцкий заключил: «В 1666 году по повелению царя Алексея Михайловича начался строиться город Пенза; но из строенной того года книги… видно, что до построения города был уже на сем месте острог и этот острог находился на левом берегу Суры, при устье реки Пензы; т.е. в нынешней Черкасской слободе» (с.15). Бурлуцкий фальшивил: в строельной книге нет ни единого слова о Черкасском остроге, упоминаются «старые» и «новые» черкасы, а не острог.

Из приведенных цитат публикаций двух священников становится понятно, кому в Пензе было выгодно уничтожение первого листа строельной книги. В рассуждениях протоиереев соответствует истине лишь то, что Черкасская слобода располагалась «на левом берегу Суры, при устье реки Пензы», остальное – неточности и враньё.

Наука и мифы как орудие власти всегда были и остаются непримиримыми противниками. Перед последними склоняют головы даже не слабые люди. Ведь за мифами стоит грузная тень власти! Дрогнул и Г.И. Мешков, в своих «записках» упомянувший про «деревянный острог» на Пензе, «каких со времен Иоанна Грозного много было настроено». Однако совестливый Мешков утверждал лишь то, что Черкасский острог был по виду таким же, какие строились при Иване Грозном. Так что Мешков не признал правоту священников, хотя и сделал реверанс в их сторону, упомянув про царя Ивана Васильевича. Поклонимся Григорию Ивановичу Мешкову: он сказал свое «а все-таки она вертится!»

В советское время в поддержку церковного мифа подключились некоторые ученые – профессора К.Д. Вишневский и Н.М. Инюшкин, опубликовавшие в «Пензенской правде» статью «Загадка старой карты», в которой возродили забытый было миф о Черкасском остроге как предшественнике Пензы. Им поверил Г.В. Мясников, подготовивший статью о «старых черкасах», впоследствии отказавшийся от этой концепции, о чем мы уже упоминали. А вот уважаемые профессора, похоже, если и отказались, то не полностью. В «Пензенской энциклопедии» в статье «Пенза» (автор К.Д. Вишневский) содержится следующий пассаж: «Возможно, на этом месте уже было какое-то поселение (в документах упоминается «Черкасский острог», а также якобы первонач. название поселения «Облай слобода» – вопрос до конца не прояснен)».

В каких «документах» упоминается Черкасский острог? – пояснили бы. Церковные предания – вот и все ваши «документы»! Между прочим, в известной книге И.К. Кирилова  «Цветущее состояние Всероссийского государства», которую он окончил в 1727 году, после краткого описания пензенского кремля, который «от ветхости розвалился», утверждается, что существовавший при крепости острог был построен после крепости (М., Наука, 1977, с.223). И. Кирилов, пожалуй, неправильно был проинформирован теми, кто предоставил ему такую справку. Для нас она ценна тем, что в начале 18 века в Пензе ничего не слышали о «казанских дарах» Ивана Грозного и «древности» Черкасского острога. Легенда, как правильно отмечала известный историк Е.Н. Кушева в письме Г.В. Мясникову, скорее всего, позднего происхождения.

У Г.В. Мясникова была, пожалуй, только одна концептуальная ошибка: он полагал, что Пенза занимала некое «особое» место в системе оборонительных линий Московского государства как «самостоятельный» сторожевой пункт, не входивший ни в одну из оборонительных линий. На самом деле Пенза являлась звеном в общем замысле по устройству системы обороны от Слободской Украины до Волги, начало чему было положено указом царя Михаила Федоровича. Оборонительная черта должна была пройти «от Псла к реке Дону до Воронежа к Козлову и Тамбову на 205 верст, а от Тамбова до реки Волги на 374 версты, всего на 956 верст, и по черте построить городы, а промеж городов по полям земляной вал и рвы, и остроги, и надолбы, а в лесах засеки и всякие крепости, чтоб на его государевы украйны теми местами татарского приходу не было».

В тридцатые-пятидесятые годы «черту» продолжили от Козлова до Тамбова, через Керенск, Верхний и Нижний Ломовы, Инсар и Саранск до Симбирска. Возникает вопрос: почему бы от Ломова не построить черту сразу через Пензу на Жигулевскую луку, сэкономив время, силы и средства? Причина постройки «дугой» вместо прямой линии вполне оправданна. Выдвинутый слишком далеко вперед город в случае нападения крупных сил неприятеля был бы лишен военных резервов и продовольственных ресурсов. Не скоро их доставишь, если базы снабжения расположены за сотни верст от крепости! Без Инсара и Саранска Пенза имела бы в ближайшем тылу Верхний и Нижний Ломовы, Темников и Алатырь, а до них от 100 до 200 км. Между прочим, в середине XVII века самые дальние сторóжи редко ездили от городов в степь более чем на 100-120 верст. (Детально порядок сторожевой службы в XVII веке изложен в 4-й книге «Описания документов и бумаг МАМЮ», М., 1884).

Очередным шагом по установлению пограничного контроля над степью и стало строительство города-крепости Пензы. Правый фланг прикрывал Мокшанский большой лес, левый – Сурский, центральную часть – пензенско-мокшанский вал, сооружение которого планировалось изначально: в строельной книге не раз встречается выражение «где быть земляному валу». Черкасский острог (возможно, сначала как земляное укрепление) был построен, как уже говорилось, в целях безопасности администратора строительства и «главного инженера». Охрану осуществляли черкасы, прибывшие вместе с Котранским, в чьей преданности он, видимо, не сомневался. Их-то и стали называть «старыми», чтобы отличить от «новых» черкас, прибывших позднее. Острог построили внизу, поближе к воде, которой требовалось много для поливки огородов, вымачивания конопли, поения скота. Словом, острог построен раньше города, только разница в сроках составляла от нескольких недель до нескольких месяцев.

Важно критически относиться также к выражениям из царских указов «построен новый город». Часто оно относилось к оборонительным сооружениям, построенным кое-как, наспех, лишь бы создать видимость готовности, при полном отсутствии жилья и подсобных строений.

Вот что писали в челобитной царю от 7 сентября 7145 (1636 г.), т.е. через 10 месяцев после начала строительства города Козлова, 200 московских стрельцов, находившихся на службе в городе Козлове. В документах он числился как «новый», а из челобитной следовало, что стрельцам негде жить, что тамошние «служилые люди дворами еще не уселились и внутри города изб ни у каких людей нет», стрельцы «с голоду, наготы, босаты и с степного мыту в конец погибли», живут они «в непокрытых башнях» (цит. по: «Изв. ТУАК», вып.3. Тамбов, 1885, с.11-12).

Наше отступление о программе строительства оборонительной линии от Днепра до Волги необходимо, чтобы читатель уяснил главное. Никакие военные поселения не возникали сами по себе, поскольку служилые люди являлись по правовому статусу «государевыми». Всякое их перемещение на новое место службы предпринималось  исключительно по указу великого государя. Со школьной скамьи всем памятен гнев царя Ивана Васильевича за своевольный поход атамана Ермака в Сибирь, пока государь не сменил гнев на милость. Тем более невозможно представить подобное своеволие в забюрократизированной к середине 17 века приказной России, когда даже частные проезды по ее территории регламентировались проезжими грамотами, выдававшимися воеводами.

Ни воевода, ни атаман, ни сотник не имели права без воли государевой направлять куда-либо казаков на иное место службы, чем указано царем. «А будет который сотенный голова отпустит куды из сотни своея кого-нибудь без Государева указу и без Воеводского ведома, и за то сотенным головам, сказав им вину при ратных многих людех, чинити наказание, бити батоги, да вкинути в тюрьму, чтобы на то смотря иным сотенным головам не повадно было так делати», – говорилось в «Соборном уложении» (глава VI, ст.16), олицетворявшим в ту пору, наряду с царскими указами, всю законодательную власть государства.

Поэтому Черкасский острог, если бы он действительно существовал намного раньше города Пензы, не мог быть построен иначе как по указу государеву. А его «гарнизон» не мог бы получить и четверти земли без указа от имени царя. И потому так важна для нас «Строельная книга города Пензы», что все ее содержание не оставляет камня на камне на версии об основании Черкасского острога раньше города Пензы. Ведь если бы острог существовал за десять лет до начала строительства последнего, как пытается убедить читателей Е. Саляев, то при наделении служилых людей землей в 1665-66 годах межевые грани «старых земель», использовавшихся, если верить Саляеву, не менее десяти лет, несомненно, были бы упомянуты.

Пензенский краевед, пытаясь найти хоть какие-то зацепки в доказательство тезиса о «древности» острога, вспоминает о «старой межевой грани», вырубленной на дубу в районе озера Анзыбей, о чем сообщает строельная книга. Но, во-первых, причем тут Черкасский острог, до которого 20 верст! Во-вторых, нет ничего необычного в том, что задолго до основания Пензы в ее окрестностях вырубались на деревьях межевые «признаки», ставили столбы, копали ямы с «признаками» и прочее. На Суру ходили бортники, и границы их бортных ухожаев отмечались зарубками со «знаменами» и прочими «признаками». Строельная книга упоминает такие в Усть-Вазерках и Пыркинской слободе в виде «знамен вотчинных». При Пыркинской слободе отмечен «дуб кудряв з делью» (т.е. с бортью). В межах Пелетьминской слободы – «сосна з делью»… Но разве из перечисленных фактов вытекает вывод, что если до основания Пензы существовали старые межевые грани, то Черкасский острог был построен раньше кремля? Где доказательство того, что старые межевые грани каким-либо образом связаны с деятельностью людей, живших в Черкасской слободе? В Присурье хватало и других субъектов хозяйствования.

Е. Саляев притягивает в доказательство своей версии не только байки пензенских священников и историю с 30-ю кубанскими татарами. Он для чего-то присовокупил сюда и историю черкасов, которые, понеже православные, претерпевали обиды от католиков, и через «перевалочную базу» – Путивль путивльским же воеводою (!) «могли быть» отправлены на Пензу во второй половине 1650-х годов.

Не могли! Выше уже говорилось о невозможности в середине 17 века своевольного перемещения за сотни верст служилых людей с одного места службы на другое. Что же касается перемещения черкас с правого берега Днепра на левый, то это банальный факт. В 1640-60-е годы они пополнили черкасские сотни Слободской Украины и вместе с ними явились основателями едва ли не всех городов-крепостей харьковско-сумского региона. Это была русская земля, панам не подчинявшаяся, хотя и с признаками вольницы, как у нас на казачьем Дону. По решению Переяславской Рады и русского Земского Собора, запорожские черкасы, подобно слободским, приняли подданство русского государя. Не исключено, что ответственный за постройку пензенской крепости Юрий Котранский – один из них.

Так что, как ни выкручивай исторические факты, следует признать, что сами черкасы, ни по чьему распоряжению, кроме указа самого Алексея Михайловича, не пришли бы на Пензу в 1650-е годы строить даже землянку, не то что острог. Изволите верить преданиям? Тогда займитесь фольклором. Нам же нужны документы, первоисточники.

Впрочем, вот и документ… Е. Саляев приводит ревизскую сказку от 1723 года, согласно которой в Пензе «семьдесят» лет назад, т.е. в 1653 году, жил подьячев сын из Красной Слободы. Верный принципу хватать бога за бороду автор статьи не всегда утруждает себя сносками на источники. Но историки знают, что к ревизским сказкам, особенно со ссылками на покойников, следует относиться критически. В них может содержаться неточная информация (память человека несовершенна, люди не всегда говорят правду), наконец, в документ может вкрасться описка, или документ неправильно прочитан. Например, в оригинале написано «семнадесят», т.е. 17, а прочитали «семдесят». И тогда отец Данилы Юрьева пришел в Пензу не в 1653 году, а в 1705-м…

Не хочется писать об обилии исторических ляпов в статьях и книге Е. Саляева. Слишком их много. Но историк края обязан знать, что острог – не место жительства служилых людей, а слобода – не обязательно селение служилых людей или казенных крестьян; что уголья в ямах при межевых столбах – обычный атрибут при обозначении границ владений; что русские имена у отдельных представителей мордовского или татарского населения – не доказательство принятия ими христианства, а свидетельство искажения их языческих и мусульманских имен, и т.д. Незнание таких вещей приводит к ложным выводам. 18 октября 1663 года якобы был готов к богослужению Спасский собор, значит, заключает Саляев, «строительство мощной крепости заняло чуть более двух с половиной месяцев»… Не ясно, откуда взялась дата 18 октября и почему дата взимания церковной дани с прихода тождественна готовности храма к богослужению. Служилых людей и «подымных» рабочих на строительстве крепости и ее инфраструктуры было задействовано никак не менее одной тысячи. Естественно, они умирали, женились, рождались… Следовательно, попы проводили службы и взимали церковные требы за освящение новых изб, поминки и т.д., из собранных средств некую часть попы обязаны были сдавать в бюджет епархии. Поэтому взимание церковной дани имело место и до готовности храма к богослужению.

Или такой вывод Саляева. С постройкой Пензы якобы появились «новые» дороги – Посольская, Ломовская, Инсарская… Здесь все поставлено с ног на голову! Новые города-крепости как раз строились на старых дорогах, чтобы обезопасить их. А не наоборот!

Недоумение вызывает и странный способ информации, предлагаемый автором. В нее напиханы совершенно необязательные для данного контекста «пояснения», уводящие в сторону от существа вопроса, к тому же часто ложные. Так, «путный ключник» у Саляева становится «придворным чином, человеком, который отвечал за столовые приборы и прислугу при поездках царя». Это примерно то же самое, как если бы мы сказали: «полковник – это человек, который командует полком». Хотя полковником может быть и космонавт, и начальник паспортного стола.

Или ни с того ни с сего делает «открытие» – вдруг находит «отчество» основателя Нижнего Ломова Федора Малово. Из документа, на текст которого опирается Саляев, видно лишь то, что отца известного строителя городов скорее всего тоже звали Федором и потому в челобитной Федор-сын называл себя Малым, а отца – Первым. Но волей Евгения Саляева Федор Федорович Малово превратился в «Федора Первовича».

Изображая из себя знатока исторической хронологии, Саляев много места уделяет толкованию различий европейских календарных систем. Дотолковался до того, что разница между юлианским и григорианским календарями, «старым» и «новым» стилями оказалась всегда одинаковой – 13 дней. Но это же грубая ошибка! Историк обязан знать, что календарная разница между нынешним и XVII веками составляет 10, а не 13 дней.

«В 1635 году путный ключник… Федор Малово получил… указ Михаила Фёдоровича Романова о строительстве новых городов и острогов на засечной оборонительной черте», – пишет краевед в «Известиях» ПГПУ (2007, №4, с.109). Каких городов? Каких острогов? Почему по множественном числе? Указ касался строительства лишь одного острога на реке Ломове, а если точнее – то отпуску в острог вооружения и боеприпасов, и начинался он так:

«Лета 7144 февраля в 1 день по государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всея России указу, память окольничему, князю Андрею Федоровичу Масальскому-Литвинову да дьякам Степану Уютскому да Савве Семенову. В нынешнем 144 году указал государь (полный титул опускаю. – М.П.)… в Темниковском уезде, в степи, на реке на Ломове поставити острог путному ключнику Федору Малово».

«Памяти» составлялись приказными чиновниками немедленно вслед за получением государевых указов, обычно отдававшихся в виде устных распоряжений царя, и представляли собой вид контроля за его исполнением. В данном случае контроль поручался князю Масальскому. Невозможно представить, чтобы указ царя воспоследовал в 1635 году, а «память» составлена год спустя. О том, с каким рвением исполнялись указы, в сатирической форме описал Лесков в эпизоде поездки за Левшой казачьего атамана Платова, который пинками подгонял двух «свистовых казаков», а те пинали ямщика.

В рассматриваемом нами указе дважды повторяется важная дата, когда великий государь указал строить острог на реке Ломов: «в нынешнем 144-м году». Дважды! Однако Саляев пытается доказать, будто строительство начато на год раньше указа. Но как это возможно, если при строительстве крепостей (здесь: острога) сначала примитивно «снимался» план местности, составлялся чертеж (на котором могло отмечаться и место постройки храма), потом чертеж везли в Москву в приказ, там его одобряли, наконец, возвращали на место постройки, размечали колышками и только затем уже освящали. Причем при начале закладки крепости, а не храма! Начало строительства церкви в обычных, неэкстремальных условиях, действительно, приурочивали ко дню памяти того или иного религиозного события, в честь которого и назывался впоследствии храм. Но означает ли это, что первой строилась церковь, в обход острога и временных укреплений? «Памятный» день храма мог отмечаться в Нижнем Ломове и в 144, и в 145, и в последующие годы, не обязательно при закладке, но и во время процедуры положения на престол освященного антиминса. Это не противоречит церковному чину освящения новых храмов. Антиминс, между прочим, также привозился из Москвы, из Патриаршего приказа, на что, как и на согласование чертежа крепости, требовалось время.

Автор же пытается голословно доказать, что первыми строились церкви, и свой голословный вывод, не подкрепляя его никакими документами, кладет в основу всей истории с датой основания городов.

Между тем обстановка вынуждала первыми строить отнюдь не церкви. А простейшие, на первый случай, укрытия на случай нападения противника. Причем казаки и стрельцы решали задачу не только самообороны на случай появления незваных гостей, но и пресечения попыток побега как «подымных», так и служилых людей, включая «детей боярских», дворян. В «Известиях» ТУАК (вып.7, Тамбов, 1886, приложения, стр.14-21) опубликовано два царских указа о фактах бегства со строительства тамбовской крепости  «мещерян, дворян и детей боярских» в том же «ломовском» 144-м году. Судя по списку беглецов и нетчиков, бегство носило массовый характер. И не только в Тамбове.

По нашим подсчетам, произведенным по «Списку с переписных книг Верхнего города Ломова служилым всяким людем прибору Богдана Соковнина», в 145-м (1636/37) году, из более пятисот служилых людей числились беглыми 152 человека, или почти каждый третий (РГАДА, ф.1209, е.хр.6467, кн. 29, лл.41-73 об., микрофильм).

Если Саляева увлекает тема строительства церквей в 17 веке, ему следовало бы обратиться в РГАДА к фонду Патриаршего приказа и проанализировать весь процесс на более широком историко-географическом пространстве. Сложно! Да, это не сливки снимать с чужих книг и статей…

Причем Е. Саляев как «патриот родного края» представляет события так, будто нижнеломовский острог сразу же приобрел вид «мощной военной крепости», с «двойными дубовыми стенами девятиметровой высоты», высокими башнями, в бойницах которых установлены «пушки большие железные» и т.д. (ВИ, с.149). Автор опирается на описания ломовской крепости, оставленные спустя 75-150 лет после ее основания. Увы, компаративный метод исторического исследования малоэффективен при сопоставлении однородных явлений, находящихся на слишком отстоящих друг от друга временных ступенях. Чтобы оценить качество современного отечественного компьютера, конечно, можно провести параллель между его техническими характеристиками и арифмометра, изготовлявшегося на том же заводе полвека назад. Однако куда больше о предмете исследования расскажет сравнение с компьютерами, выпускаемыми на современных предприятиях в России и за рубежом. Так и здесь. Ломовская крепость не раз перестраивалась (деревянный материал легко разрушается), менялась ее конфигурация, тип стен и башен, окружающих фортификационных сооружений и т.д. Поэтому судить о ее виде в 1636 году с «колокольни» 1700-1784 годов, не сравнивая с сохранившимися описаниями тамбовской, козловской, шацкой и многих других соседних крепостей 1640-50-х годов, занятие малопродуктивное.

Знакомство с описаниями последних помогает убедиться, что нижнеломовский острог с его четырьмя медными пищалями количественно и качественно никак не тянет на вооружение «мощной крепости».

«А наряду указал государь в тот новый острог послати с Москвы: четыре пищали медных, ядра по две гривенки и пополутретье гривенки да пятдесят пуд свинцу, пятдесят пуд зелья, да к тем же пищалем ядро смотря по зелью» (цит. по «Известиям» ТУАК, вып.7, Тамбов, 1886, с.54). Надеюсь, все понимают разницу между медной пищалью под двухгривенное ядро (около 800 граммов) и «большой железной пушкой». К примеру, в тамбовской крепости в 1659 г. («Известия» ТУАК, вып.6. Тамбов, 1885, приложение 2-е, с.10-16) насчитывалось 24 пищали, в том числе одна – под ядро весом в 14 гривенок, две – в 10, три – в 8, шесть – в 5–6 гривенок, три – в 3 гривенки. Пищалей двугривенных в тамбовской крепости было четыре. (Калибр затинных пищалей не указан). Данными по нижнеломовскому острогу (крепости) за этот же период историки не располагают. Что однако не дает права исследователю заниматься домыслами о его (ее) вооружении и размерах.

Строительство деревянных крепостей в Московском государстве не регламентировалось специальными указами. Существовал написанный в 1607 году и дополненный в 1621-м «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до военной науки», 36-я статья которого посвящена как раз строительству крепостей. Правда, основное внимание уделялось каменным. Но хотя основные принципы, вероятно, были общими для городовых «смышленников», занимавшихся сооружением и деревянных крепостей, вряд ли этот устав соблюдался пунктуально: он, скорее, обобщал опыт работы, нежели имел характер распорядительного документа.

Так, если в Сибири толщина бревен для крепостных стен составляла 5 вершков (22,5 см), то, как показали раскопки подмосковного Звенигорода, – здесь они всего 10-12 см толщины: двойные дубовые стены на валу из горизонтально уложенных бревен с поперечниками типа контрфорсов (Б.А. Рыбаков. Раскопки в Звенигороде. //МИА СССР, №12. М.-Л., 1949, с.131).

Тип стен Нижнего и Верхнего Ломовов в 1636 году неизвестен: стояли ли они тыном, или были рублены тарасами, или представляли собой комбинацию разных типов. Чтобы на этот счет утверждать что-либо категорически, нужно проводить раскопки. Кстати, в межевых описаниях земель нижнеломовцев в книге письма и меры Семена Секиотова и Михаила Аксентьева (1679-80 гг.) наличие тарасов задокументировано: «А межа тои их козачей и пушкарской и примерной земли: первое урочище – против города за рублеными тарасы и за выпуском на воловой меже подле соборнои Воздвиженской земли»; «…а около монастырской земле по граням до Нор-Ломовского болота и до речки Нор-Ломова, а за речкою Нор-Ломовою вниз по левои стороне до городовых тарасов, что около посадов» (РГАДА, ф. 1326, оп.2, е.хр. 940, лл. 271, 272). Значит, тарасы существовали, но были ли они фронтальным сооружением или сплошными? К тому же межевание производилось спустя более чем тридцать лет со времени основания города – облик крепости мог существенно измениться.

Продолжая тему категорических выводов в статьях и книге Е. Саляева, нельзя пройти мимо его утверждений о неком особом значении ломовской черты. У нас пока что нет оснований считать, что Нижний Ломов задумывался и строился Федором Малово как город. Изначально как город-крепость, бесспорно, строился Верхний Ломов. Что следует как из указов царя Михаила Федоровича, так и из практики строительства городов-крепостей в 17 веке: не было еще случая, чтобы два города-крепости строились на таком близком расстоянии друг от друга. Вблизи крепости-матки обычно строились остроги и городки, игравшие вспомогательную роль. Лично у меня, как и у Саляева, тоже нет сомнений, что Нижний Ломов стал уездным городом очень скоро. Но когда и почему? Связано ли это с защитой дворцовых сел к северу от Нижнего Ломова, или основанием Казанского монастыря, или с чем-то еще, неизвестно. Гипотеза Саляева, будто это вызвано особой опасностью для Русского государства двух бродов через реку Ломов – «верхнего» и «нижнего» – не выдерживает критики. Река Ломов – не Волга и не Днепр, на ней несложно найти не один десяток бродов.

Не соответствует документально установленным фактам и якобы «разнородный» состав населения Верхнего и Нижнего Ломовов, о чем Саляев пишет в своей монографии (с.191): «Нижний же Ломов (в отличие от Верхнего. – М.П.), судя по «отписке» Федора Малово, заселили выходцы-переведенцы из других мест: из дворцовых сел Темниковского уезда Дмитриев Усад, Кавендра, Кочелаево, Шувары, Красная Слобода, из Троицкого Острога и Наровчатского городища… Посадского населения, в отличие от Верхнего Ломова, там (в Н. Ломове. – М.П.) не было, а служилых людей насчитывалось чуть более 250 человек» (ссылка на РГАДА, ф. 1326, оп.2, д.941, л. 110-110 об.).

Я смотрел это дело в 2011 году. Следов знакомства с ним Саляева не обнаружил: в «листе использования» только фамилия пензенского историка В.М. Шаракина да автора этих строк. Можно предположить, что Саляев каким-то образом получил выписки из архивного дела из рук уважаемого Виктора Михайловича. Что же касается населения Верхнего Ломова, то его первопоселенцы переводились в этот город из тех же мест, что и нижнеломовские. И посад у Нижнего Ломова был, см. вышеприведенные цитаты о «тарасах»!

Состав первых жителей Верхнего Ломова нетрудно установить по переписной книге города 145 года (РГАДА, ф.1209, е.хр. 6467, книга 29) и того самого межевого дела, на который ссылается Саляев, хотя не держал его в руках.

По первому «списку с переписных книг 145 году Верхнего города Ломова Богдана Соковнина» (в деле находятся и другие его списки служилых людей Верхнего Ломова, в том числе строельная книга) в городе насчитывалось 525 служилых людей. Из них стрельцов неизвестного прибора (вероятно, переведенных компактно из Москвы) – 102. Они назвали 38 городов и уездов своего происхождения, 14 – не назвали никаких. 15 стрельцов – из нижегородцев, остальные – вологжане, костромитяне, ярославцы, юрьевчане, переяславцы-рязанцы, галичане, суздальцы…

Во втором списке представлен «прибор Ивана Сытина» из Шацка – 42 человека. Третий список озаглавлен «Другой присылки Федора Засецкого» – 71 человек. Кадомский прибор Ивана Сытина дал 11 человек. «Иванова ж прибору Сытина» (вероятно, не из Кадома и не из Шацка) – 19, еще две партии «Иванова ж прибору Сытина» – 10 и 11 человек. Два прибора Данилы Шенгурскова – 42 и 99 человек. Прибора Василия Поливанова – 22. В двух приборах Богдана Соковнина соответственно 50 и 54 человека. В том числе 21 из Шацка, 8 наровчатцев (9-й – «кавендровец», из села под Наровчатом), 6 – из Кадома, 5 – из Темникова, 4 – из Алатыря. Арзамас, Заузоленье, Юрьев-Заповольский, Курмыш, Краснослободск, Смоленск, Курмыш, Нижний Новгород назвали местом своего происхождения по два человека из каждого, остальные 12 городов и уездов – по одному человеку. Мест происхождения остальных служилых людей прибора Соковнина в переписных книгах не отражено. Наверняка география «приборов» для укомплектования нижнеломовской крепости мало чем уступает по своей обширности верхнеломовской: людей собирали «штучно» и с боем: добровольцев не отпускали местные уездные начальники (в одну из конфликтных ситуаций вынужден был вмешаться царь, угрожая самыми свирепыми наказаниями, о чем свидетельствует документ, опубликованный в 7-м выпуске «Известий» ТУАК, приложение 3-е).

Через 15 лет, в 7160 (1651/52) году, в Верхнем Ломове показано 706 служилых людей (по списку воеводы Федора Колтовского), включая детей от 15 лет, пасынков, зятьев, шуринов и прочих свойственников.

По строельным книгам Федора Малово и писцовых книг Михаила Пустошкина нижнеломовцам было отведено земли: четырем пятидесятникам – по 15, восемнадцати десятникам – по 13 1/8,  рядовым пешим казакам, воротникам и затинщикам – на сто пятьдесят восемь служб с полуслужбой и полполтрети службы – по 12 четвертей на службу, итого 1250 четвертей в поле, а в дву по тому ж (РГАДА, ф.1326, оп.2, е.хр. 941, л.110). Подсчет по вышеприведенным цифрам показывает, что в первые десятилетия Верхний Ломов значительно превосходил Нижний город по численности служилых людей: четыре пятидесятника – это означает, что в городе служило от 200 до 250 человек. Да и сам Е. Саляев оценивает «первоначальную» численность Нижнего Ломова в 250 человек. В любом случае это меньше, чем 500. Отсюда возникает подозрение, что города задумывались поначалу отнюдь не как равностатусные, «главным» считался Верхний Ломов.

Возвращаясь к приемам и методам, с помощью которых Е. Саляев пытается привлечь внимание к «убедительности» своих и заёмных тезисов, нельзя не отметить обман читателей путем создания у них иллюзии, будто эти самые «тезисы» разделяют и другие историки, или находят подтверждение в документальных источниках.

Так, на с. 109 «Известий» ПГПУ (2007, №4) в абзаце, заключающим тезис, что Ф. Малово «очень быстро выполнил очередное поручение» по строительству Нижнего Ломова, представлено две сноски – №№10 и 11. Но вот открываю источник по первой ссылке, и оказывается, что в 1-м выпуске «Известий» ТУАК» всего 45 страниц, и указанный Саляевым диапазон «с.151-158», естественно, не укладывается под обложку издания. Год издания книжки – 1884, а не 1886-й. Открываю второй источник, заголовок которого обозначен под той же ссылкой №10 – «Известия» ТУАК, вып.  39, и снова ошибки: год выхода книжки из печати не 1897, а 1895. Содержание с. 113 ничего общего с текстом Саляева не имеет: на них напечатана часть материалов под названием «Шацкого уезду церкви». О Нижнем Ломове ни единого слова!

В том же абзаце у Саляева проверяем еще одну ссылку – №11, на книгу «История Пензенского края с древнейших времен до середины XIX века». / Под ред. Г.Н. Белорыбкина. Пенза, 1996. Ч. I., с.113. И снова передергивание фактов. В источнике под редакцией Г.Н. Белорыбкина говорится: «В конце 1635 г. в верховьях реки Ломов (левый приток Мокши) был поставлен Верхний Ломов. 28 января 1636 г. было велено набрать в город 590 человек. В 1636 г. «указал государь… в Темниковском уезде в степи на реке Ломове поставити острог путному ключнику Фёдору Малово». Саляев, со ссылкой на этот же источник, утверждает, что Малово «получил указ» в 1635 г. и за год «поставил» не острог, а крепость и еще некие города.

Вот к чему приводит спешка в погоне за сенсациями. Заслуга не в том, чтобы сенсационно «состарить» Пензу или другой город. Тема «колонизации», которой посвящает свои работы Е. Саляев, находится сегодня на острие геополитической борьбы. Лгать здесь неуместно.

В.О. Ключевский утверждал, что колонизация является «основным фактом» русской истории: «…история России есть история страны, которая колонизируется» (Соч. в 8 томах. Т. I. М., 1956, с.31). Но великий  историк писал преимущественно о внутренней колонизации России. В наши дни «внутренний ресурс» иссяк – России угрожает колонизация извне. Причем нельзя исключать югославский, иракский или ливийский сценарий. Вот о чем пишет, не стесняясь в выражениях, даже такой политически толерантный доктор философских наук, зав. сектором Института философии РАН Валерий Подорога» в статье «Европа и Россия. Вопрос о колонизации» – тезисы доклада на конференции Горбачев-фонда «1989–2009: Европа на переломе» (материал опубликован в интернете):

«Грядущая колонизация (России. – М.П.), как мне представляется, будет длиться не одно десятилетие, будет достаточно «мягкой» (без милитарных эксцессов, или во всяком случае, надеюсь, они будут миниминизированы)… Эта колонизация настолько вынужденная для Запада, насколько, возможно, необходимая для территории России и населяющих ее граждан… Движение Запада на Восток вызвано резким нарушением процессов внутренней колонизации в самой России. «Если ты себя сам не колонизируешь, тебя колонизируют другие». Колонизация – необходимый цивилизационный процесс, который не может останавливаться. Сырьевая колонизация России сегодня налицо: современные российские управленцы, или, если угодно, топ-менеджеры – рекруты этой стратегической задачи, особенно учитывая, что всё «свое»: ценности, деньги, семью они предпочитают хранить на Западе».

Вот такой прогноз относительно будущего России. Но самое некрасивое – личная готовность философа к реализации представленного им сценария. Кажется, В. Подорога из той же «обоймы» обществоведов, которые не устают называть Россию страной с непредсказуемым прошлым. Но причем здесь Россия, если мы имеем дело с личной непорядочностью историков и, скажем прямо, их продажностью.

История была и остается наукой о событиях прошлого. А вот их интерпретация – дело чести, совести и профессионализма каждого историка.

Нет «большой истории» и нет «малой». Время, когда к краеведению относились как к забаве, способу удовлетворения собственного любопытства, средству воспитания гордости за родной край и популяризации знаний о местной истории, должно, наконец, пройти. Бурное развитие информационных технологий и их общедоступность позволяют поставить краеведение в ряд научных дисциплин в рамках исторической и смежных наук.

Познание местной истории с использованием индуктивного метода на Западе уже более чем полсотни лет считается вполне научным направлением. Изучая историю цеха, завода, поселка, общины, города, направляя научный поиск от частного и особенного к общему, историки «школы Анналов» и родственных методологических направлений находят системные связи между локальными происшествиями и историческими событиями государственного и даже общеевропейского масштаба. Что помогает подтверждать или опровергать выводы коллег, анализирующих исторические процессы «сверху вниз».

 

Научные статьи    На главую страницу   Историческая библиотека Поволжья