На главную     Другие научные статьи

М.С. Полубояров (Москва)

Река Волга в военно-политической стратегии Российского государства

во второй половине XVI в.

(Доклад на VI Всероссийских краеведческих чтениях. Москва – Можайск. 1-2 июня 2012 г.)

Ко второй половине XVI в. проблема безопасности Российского государства приобрела особую остроту. К военным конфликтам на Западе и Северо-Западе добавилось противостояние с Казанским и Крымским ханствами. Татарские набеги в 1521, 1541, 1571, 1572, 1591 и 1592 гг., достигавшие земель Подмосковья и самой Москвы, создавали угрозу существования России. Османские правители в XVI и XVII вв. не скрывали планов по созданию единого мусульманского государства с участием двух волжских ханств и Ногайской орды. Это подтверждают документы турецких архивов времен до и после завоевания Россией Казанского и Астраханского ханств[1]. Случись такое, судьба Российского государства была бы предопределена. Поэтому его военно-политические усилия по овладению Поволжьем многие историки расценивают как адекватный ответ на сложившуюся ситуацию, а развязку, наступившую в 1552 и 1557 гг., как «важнейшее событие, изменившее политическую карту Восточной Европы»[2].

Н.М. Карамзин, комментируя завоевательную политику Москвы, добавлял сюда религиозный аспект в форме приобщения иноверцев к христианству[3]. В сфере «религиозного фанатизма» видел «корни завоевательных замыслов» М.Г. Худяков[4].

Однако традиционные процедуры благословения священнослужителей на подготовку походов вряд ли следует рассматривать как признаки проявления религиозного фанатизма: в Средние века ни одно более или менее важное дело не предпринималось без благословения. Хотя, безусловно, захват Константинополя Османской империей в 1453 г. ущемлял религиозное чувство Москвы и требовал отмщения.

Опасность, нависшую над Российским государством, видели на Западе. Генрих Штаден, служивший у Ивана Грозного, докладывал своему императору: «Крымский царь с таким усердием пытается захватить русскую землю, что я не могу этого… достаточно  рассказать. Крымский царь жаждет теперь при поддержке и помощи турецкого царя, который не откажет тому в поддержке, завоевать Русскую землю»[5].

Некоторые современные авторы движение Русского государства на Юг, Юго-Восток и Восток уподобляют катку, беспощадно подминавшему под себя территории, народы, культуры. Однако действия России в отношении присоединенных территорий далеко не всегда основывались на насилии. Если бы оно преобладало, то к началу XX века, безусловно, исчезли бы татары, удмурты, марийцы, мордва, коми, чуваши… Как это и происходило в Средние века в Западной Европе, где были уничтожены физически, либо потеряли национальные особенности в результате христианизации ободриты, лютичи, ятвяги, испанские авары, лангобарды, бритты, десятки других этносов.

Исключительное значение для сохранения независимости Российского государства приобретало завоевание реки Волги до самого устья. Могучая река рассекала территорию опасных соседей, изолировала их друг от друга, открывала путь в Персию, препятствовала бесконтрольному проникновению на западный берег ногайских и калмыцких орд. Владение Волгой препятствовало деятельности разбойничьих ватаг казаков и беглых крестьян... Завоевание Поволжья решало и такую стратегическую задачу, на которую мало обращают внимание историки, – обретение кратчайшего пути к ископаемым Урала.

Словом, Волга была ключом к господству в Евразии. Владение ею затрагивало целый узел проблем. Две из них имели, о чем уже говорилось, геополитическое значение: предотвращение создания мусульманской империи и освоение природных запасов Урала. Русское правительство напрямую не ставило перед своими дипломатами и высшими военачальниками таких задач. Они решались в рамках сиюминутных потребностей в связи с отражением нашествий татар, обеспечением войск оружием и боеприпасами, путем влияния на политическую элиту Казани и Астрахани во время династических кризисов и т. д.

Россия, зажатая между мусульманским миром и католическим Западом, должна была либо прекратить существование как самостоятельное государство, либо принять вызов и пойти на силовое решение вопроса. Москва приняла вызов. Его смысл объяснил Иван Грозный крымскому гонцу Мустафе 30 января 1574 г. в ответ на настойчивые требования хана отдать ему Казань и Астрахань: для Российского государства «ныне одна сабля – Крым», – сказал царь, – а если она отдаст завоеванное, «тогды другая сабля будет – Казанская земля, третья сабля – Астороханская, четвертая – Нагаи, а толко Литва не помиритца, ино пятая сабля будет»[6].

Казанское ханство встало на путь конфронтации с Россией во второй половине XV в. Войны с ним происходили с перерывами на протяжении восьми лет: в 1467–1469, 1477–1478, 1485, 1486 и 1487 гг. В тот же период на западном театре военных действий известно о двух или трех войнах: с Ливонским орденом (1480–1481 гг.), пограничный конфликт с Литвой (1492–1494 гг.) и со Швецией (1495–1497 гг.). Войн с Крымом в XV в. не велось.

В первой половине XVI в. на Западе и Северо-Западе Россия воевала 18 лет в четырех войнах: с Литвой и Ливонским орденом (1500–1503 гг.), Литвой (1507–1508, 1512–1522, 1534–1537 гг.). Зато с Казанью, Крымом, Астраханью и Ногаями боевые действия велись на протяжении более чем 20 лет (1505–1507, 1512–1517, 1521–1524, 1527, 1530–1540 гг.), без учета отражения мелких набегов на русские «украины»[7]. Центр военного бремени Российского государства все явственнее перемещался на крымский и казанский фронт.

После завоевания Казани и Астрахани во второй половине XVI в. точное число атак Крымского ханства и его степных союзников на русские территории не поддается точному исчислению. О числе нападений в этот период можно судить лишь оценочно: с 1558 по 1596 гг. – почти ежегодно, за исключением 1575, 1588–1590, 1593, 1595 гг.[8] Было ли это ответом Османской империи на присоединение к России земель Казанского и Астраханского ханств или является свидетельством роста военно-политического могущества и самостоятельности Тавриды с ее «золотоордынской» привычкой к грабежам и «поминкам», находится за пределами темы нашего исследования.

В эпоху Средневековья индикатором намерений того или иного государства «навеки» закрепить за собой завоеванные территории было строительство крепостей и оборонительных линий. Крупнейшие порубежные города становились военно-административными центрами присоединенных территорий, мелкие  – остроги, городки – рассматривались как вспомогательные для несения дозорной службы, ремонта крепостей и т. п. Те и другие составляли в совокупности оборонительные линии или «черты», обычно именовавшиеся по названию главного города.

Вопросы строительства таких оборонительных линий  получили освещение в трудах отечественных историков: Г.И. Перетятковича, А.И. Яковлева, В.И. Лебедева, авторов сборника «Градостроительство Московского государства XVI-XVII веков». Они нашли отражение в монографиях более общего характера, посвященных взаимоотношениям России с соседями по Дикому полю в трудах А.А. Новосельского, В.П. Загоровского, В.В. Каргалова. Отдельным засечным чертам посвящены труды И.И. Дубасова – Тамбовской, А.А. Гераклитова – Симбирской, Пензенской, Петровской, Царицынской и строительству городов Поволжья, В.П. Загоровского – Белгородской и Изюмской чертам, Р.Г. Букановой – Закамской черте, Г.В. Мясникова – Белгородской, Керенской, Ломовским, Пензенской, Инсарской и Саранской, Р.У. Амирханова – старой и новой Закамским чертам, С.М. Мальцевой – Симбирской черте. Названным здесь оборонительным чертам посвящены разделы в монографиях, многочисленные публикации в краеведческих книгах и сборниках.

Оборонительные усилия России запечатлены в сотнях и сотнях верст оборонительных линий от Тулы до Северного Кавказа, от Слободской Украины до Урала. Ничего подобного мы не находим на землях Казанского, Астраханского и Крымского ханств, Больших и Малых Ногаев. Они не строили оборонительных линий «лицом» к российским окраинам. Они не боялись России. Она им нужна была лишь как объект грабежа и захвата полона.

Подобно Крыму, Казань ограничивала свои потребности в обороне строительством отдельных крепостей. А вот походы Казанского ханства на Российское государство имели место неоднократно, часто скоординированные с Крымом и Ногаями. В 1520–1540-е гг. казанские полки доходили до Подмосковья, Перми, Устюга, Владимира, Вологды, Мурома и других городов почти ежегодно. В то время как русские в 1530-е и до середины сороковых годов ни разу не переходили границ Казанского ханства. Не случайно лишь в 1537 г., после нападения казанских войск на Нижний Новгород, в разрядной книге впервые появилась «роспись воеводам от казанской украины»[9]. Русские воеводы стояли, готовые к отражению новых вторжений казанцев, во Владимире, Суздале, Муроме, Мещере, Костроме, Нижнем Новгороде и других городах. Всего за первую половину XVI в. «упоминается около 40 казанских нападений на русские земли»[10].

Поэтому военные действия России против Казанского ханства, с начала реального царствования Ивана IV, носили вынужденный, оборонительный характер. Представление о том, будто Российское государство было заинтересовано в приобретении новых земель и торговых путей, ошибочно[11]. Все это не имело значения, или являлось делом второстепенным. И прав историк в своем убеждении, что «разгадка причин присоединения Среднего Поволжья и Приуралья к России лежит, скорее всего, в области политики»[12].

Историки, начиная с позапрошлого века (Н.М. Карамзин, Г. Перетяткович), а иногда и наши современники рассматривают строительство городов-крепостей в Прикамье во второй половине ХVI в. как мероприятия по усмирению восставших народов и укреплению централизованной власти во вновь присоединенных областях к Российскому государству. Думаю, это слишком общее определение, приложимое ко многим историческим событиям данной эпохи. На наш взгляд, нельзя недооценивать того факта, что желание дойти до Урала могло быть связано не только с целью подчинения центральной власти башкир и вытеснения в казахстанские степи Ногайской орды. Башкиры, ногайцы, сибирские татары, насколько известно из документов той эпохи, мало беспокоили нижегородские окраины, потому и не могли быть целью двух походов Ивана Грозного, стремительного продвижения русских за Каму и реку Белую.

Причины завоевания Российским государством Среднего и Южного Урала изучены недостаточно. Исследователи больше уделяют внимания вопросам освоения Северного Урала как центра пушного промысла. Однако XVI в. для Российского государства – век бесконечных войн. Они требовали огромного количества сырья для изготовления тяжелого и ручного огнестрельного оружия, боеприпасов. Богатейшей кладовой всех полезных ископаемых был Урал. До его завоевания Московское государство использовало для отливки пушек, ружей, ядер болотную руду и более качественное «свейское» железо. Отношения же со Швецией не всегда были хорошими. В такой ситуации российские власти безусловно задумывались над тем, где взять железо, серу, соли для приготовления селитры. Если с медью и железом было проще – достаточно перелить старые, неисправные пушки на новые, – то порох восстановлению не подлежит.

Знали ли в Москве о богатствах Урала при Иване Грозном? Н.М. Карамзин отвечал на этот вопрос утвердительно: «…издавна был у нас слух, что страны полунощные, близ Каменного Пояса, изобилуют металлами»[13].  Иван IV держал информацию о «богатых рудниках» в секрете. Немца Снупса, приезжавшего удостовериться в справедливости слухов о запасах полезных ископаемых «Каменного Пояса», царь обласкал и проводил назад: он явно не хотел, чтобы Снупс «видел наши северо-восточные земли, где открылся новый источник богатства для России»[14].

Видимо, из-за завесы секретности так мало информации в русских летописях и других источниках о деятельности первых рудознатцев на Урале.

Именно Казань была ключом к кладовым Урала. Древний «новгородский» путь, через Великую Пермь, за отсутствием попутного течения крупных рек не подходил для доставки тяжелого груза от Чердыни до центра России. А вот по рекам Белой и Каме проблем с доставкой отливок меди, железа, бочек с солью не возникало. Возникновение такого большого числа русских городов-крепостей и острогов на территории бывшего Казанского ханства и Ногайской орды, видимо, находится в какой-то связи с богатствами «Каменного Пояса». Чебоксары (1555 г.), Лаишев (1557 г.), Нижне-Чусовской городок (1568 г.), Уфа и Усолье (оба в 1574 г.), Козьмодемьянск в устье Ветлуги (1581 или 1583 гг.), Царёвококшайск, Царёвосанчурск и Уржум (все в 1584 г.), Яранск (около 1584 г.), Цивильск и Лозьвинский городок (1588–1589 гг.), Пелым (1593 г.) – далеко не полный перечень русских поселений, основанных на Урале во второй половине XVI в. Вряд ли их возникновение следует связывать только с задачей приведения к покорности аборигенов, приобретением свободных земель для раздачи дворянам и служилым людям или христианизации коренного населения.

В этом смысле не лучше обстановка складывалась на Волге и Дону, где массу хлопот доставляли Малые Ногаи, калмыки, не всегда послушные казаки. Тем не менее до начала Смутного времени наиболее энергичные меры предпринимались по обеспечению безопасности именно уральского направления, о чем свидетельствует вышеприведенный перечень городов.

Недооценивается, на наш взгляд, историческое значение выхода России к Уралу и в некоторых энциклопедических изданиях, в которых победа над Казанским ханством рассматривается лишь как событие, позволившее России «открыть пути к Волге», а честь закрепления за Россией Урала отдана Петру Первому[15].

Кроме отмеченного выше геополитического значения завоевания волжского пути как превентивной меры на случай расширения Османской империи от Босфора до Урала, владение Волгой создавало тактическое преимущество русским войскам в борьбе с Тавридой. В случае нашествия войск крымского хана, русские, используя преимущества передвижения по течению рек Оки и Волги, имели возможность быстро перебросить значительные силы в район Саратова или Царицына и ударить в тыл татарской коннице, углубившейся в центральные районы России. Разгром крымцев под Молодями в 1592 г. убеждает, какую опасность для крымского войска представляли арьегардные бои.

Первой на Волге, напротив древнего Болгара, построена Тетюшская крепость (не позднее 1570 г.). А это – устье реки Камы! Следующий город на Волге, Самара, построен в 1586 г. – для контроля за переправой в районе Жигулёвской луки, т. е. вновь на «уральском направлении».

Здесь следует обратить внимание на грамоту, которую осенью 1586 г. ногайский князь Урус направил царю московскому, жалуясь на бесчинства волжских казаков и упрекая в нежелании примерно наказать их. При этом пенял русскому государю: «…Ты на четырех местех хочешь городы ставити: на Уфе, да на Увеке, да на Самаре, да на Белой воложке. А теми месты твои деды и отцы владели ли?.. Поставил те городы для лиха и недружбы»[16].

Ногаи получали от русских посланников такой ответ: «А мы на Волге и на Самаре вас велели беречи накрепко и ваших улусов от воров от казаков, чтоб отнюдь никаков казак не воровал и на ваши улусы не приходил, того для есмя и город поставили на Самаре, чтоб вам и вашим улусом было бережнее.., чтоб вам от казаков не было воровства»[17].

Или такой государев наказ русским послам: «А будет Кучюм мирза или иной которой мирза… спрашивати: для чево государь на Самаре и на Белой воложке городы поставил? И… говорити: на Самаре государь велел город поставити для их нагайских мирз для береженья, что они ко государю пишут на волжских казаков, на воров, что их улусы… громят; и те воры казаки на Волге и государевых торговых людей громят, и грабят, и побивают. И для того государь город велел поставити на Самаре, чтоб им и их улусом от воров казаков ни которого убытка не было.., чтобы вперед им нагаем жити по Волге и по Самаре и по Яику без боязни»[18].

Некоторые исследователи восприняли и продолжают воспринимать содержание наказов буквально, как реальную заботу русского правительства о ногайских улусах. Так, А.А. Гераклитов, анализируя документы о разбоях, чинимых волжскими казаками, сделал вывод, согласно которому основной причиной строительства волжских городов стала защита водного торгового пути от нападений «воровских казаков»[19]. На наш взгляд, саратовский историк был неправ: своими наказами Москва прежде всего стремилась успокоить ногайских правителей и замаскировать свои действия по укреплению волжских рубежей. Ногайцы это прекрасно видели и не доверяли. Но ничего сделать уже не могли.

Третий волжский город, Царицын, поставлен в 1589 г. для защиты переправы в районе Царицынского острова и проходного места крымцев и кочевников через узкий перешеек между Волгой и Доном. Версия о более раннем его возникновении, высказанная неким Шарафетдином, не находит подтверждения. Однако остается фактом, что какие-то укрепления на Царицынском острове видел в 1579 г. английский путешественник Христофор Борро, назвав увиденное «караулом». Скорее всего, это была станица – временное пристанище казачьего отряда, совершавшего до наступления зимы регулярные разведывательные поездки вдоль Волги.

Русским воеводам очень скоро стало ясно, что земляного городка на острове для контроля за Волгой и переволокой недостаточно. Постоянные набеги кочевников и борьба с «воровскими казаками» заставили думать о постройке здесь полноценного города-крепости.

Упоминания о «старом» Царицыне (на острове) и «новом» (на переволоке) содержатся в известной «Книге Большому чертежу» (далее – КБЧ), составленной по несохранившейся карте и расспросам местных атаманов и воевод между 1571 и 1598 гг.: «А от усть реки Паншины, блиско от Дону, вытекла река Царица и потекла к реке к Волге, пала в Волгу против Царицына острова, а на острову стоял Царицын город». Более позднее дополнение к этой записи: «А ныне с тово места перенесен, стоит с Крымскои стороны Волги. Протоку Царицы реки от Дону 90 верст»[20]. В другом месте КБЧ: «А ниже Балыклеи 80 верст на Волге остров Царицын; а против острова пала в Волгу река Царица, вытекла от реки от Дону, протоку 90 верст, а на острову город Царицын». Дополнение к этой записи: «А Царицын город с тово места перенесен и поставлен на нагорной стороне»[21]. По видимому, на «чертеже» Царицын был обозначен на острове, а по расспросам атаманов и воевод, по более свежим данным, стоял на нагорной стороне.

Город на переволоке строители расположили очень удачно: в него стекалась вся разведывательная информация с низовьев Волги, из Заволжья и Дона.

Карта окрестностей Саратова в конце 19 векаВыбор места для Саратова обусловлен, как нам представляется, отнюдь не  большим разрывом между Самарой и Царицыным, на чем обычно акцентируется внимание. Более существенно наличие Караманского леса на луговом берегу Волги, к северу от города Энгельса (лес затоплен в середине XX века при строительстве Волжской ГЭС). Ниже Саратова до Астрахани не было лесов, сопоставимых с Караманским по запасу древесины. По нашим замерам, его протяженность составляла не менее 40 км, ширина – от двух до 20 км. Имело значение и расположение леса на луговом берегу. Здесь удобнее, чем на гористом и крутом правом, вязать срубленные деревья в плоты и отправлять вниз по течению в Царицын и Астрахань. Деревья, сброшенные с крутого берега, пришлось бы вылавливать в Волге. Именно на луговой стороне, возле южной опушки Караманского леса, на обширном острове, отмеченном на карте уездного землемера Саратовской губернии Купидонова в 1788 или 1789 гг., напротив устьев левобережных речек Саратовки и Донской[22], и был построен первый пра-Саратов. Через несколько лет его перенесли с острова на левый берег, а в 1674 г. – на правый. Господствующая ныне версия о правобережном пра-Саратове в устье речки Гуселки[23] ошибочна, она опровергается записями об островном Саратове в разрядных книгах за 1590-е гг. Аргументированно подверг ется критике эта версия в одной из наиболее интересных работ саратовского краеведения, в книге Н.Н. Студенцова «Две загадки Саратова»[24].

Вместе с тем мы не можем согласиться с автором этой книги с утверждением, что пра-Саратов изначально основан на левом берегу, а не на острове. Не можем согласиться потому, что островным Саратов назван в разрядных книгах неоднократно и за разные годы. Нельзя согласиться и с другим выводом Н.Н. Студенцова: будто бы островным Саратов считался лишь во время весенних разливов Волги[25].  Если бы это было так, то остров не был бы отражен на карте Купидонова, а представлен как часть левого берега.

Весьма полезная информация о состоянии крепостей на заключительном этапе завоевания Поволжья и Приуралья содержится в «Перечневой ведомости» (описи городов) приказа Казанского дворца в делах Оружейной палаты Российского государственного архива Древних Актов. (РГАДА, ф. 396, оп. 3, е.хр. 53). Оно публиковалось в извлечениях по отдельным территориям, но в полном объеме представлено на нашем авторском портале в интернете[26].

Дело начинается с именного указа Петра I от 28 марта 1701 г. с поручением приказу Казанского дворца передать в Ближнюю канцелярию царя «подлинную ведомость.., что из городов и пригородов и уездов денежных и иных всяких доходов збираетца по окладу и неокладных и где какие заводы железные, селитренные, пороховые и иные заведения и что с них прибылей же и сколько по спискам начальных и иных всякого чину ратных конного и пешего строю людей и что им в даче бывает по окладу годового, денежного, хлебного или иного какова жалованья и месячных кормов. И которые из них с поместей своих и вотчин служат без жалованья и сколько тех же чинов за полками и по окладом их даетца ль им жалованья.

И с тех генералных полков в Розряде и в ыных приказех сколко каких служилых людей… и хто у них полководцы. И что в тех полкех пушек, мортиров, бомб, ядер, пороху, свинцу и иных всяких военных припасов и хлебных и иных запасов. И сколько во всех городех и пригородех и в селех и волостях воевод и приказных и по чинам началных и ратных конного и пешего строю людей… И которые из них городы и пригороды каменного и деревянного и земляного строения, и что тем городом мера и на них башен. И сколько где налицо военного снаряду – пушек, всякого ружья, пороху, свинцу и иных всяких припасов и запасов...» И другие сведения, в том числе по военному флоту на Каспийском море.

Завершает архивное дело росписи, присланные из низовых городов о «городовом строении» и «всяких полковых припасов» и другая информация согласно перечню из указа великого государя.

Из описи городов видно, какую мощную вооруженную силу держало государство в Низовом Поволжье и Приуралье в XVII – начале XVIII вв. и как много требовалось вложить сил и средств, чтобы держать ее в состоянии высокой боевой готовности.  

 

СНОСКИ


[1] Бахтин А.Г. Причины присоединения Поволжья и Приуралья к России // «Вопросы истории», М., 2001, №5. С. 66.

[2] Шмидт С.О. Россия Ивана Грозного. М., 1999. С. 115.

[3] Карамзин Н.М. История государства Российского. Том VIII, глава IV. Калуга, 1995.

[4] Худяков М.Г. Очерки по Казанского ханства. Казань, 1991. С. 124.

[5] Штаден Г. Записки о Московии. В двух томах. Том 1. М., 2008. С. 267, 269.

[6] РГАДА, ф. 123. Крымские дела. Кн. №14, л. 180. Цит. по: Бахтин А.Г. Указ. соч. С. 67.

[7] Подсчет произведен по кн.: В.А. Волков. Войны и войска Московского государства. М., 2004. С. 37–112.

[8] Новосельский А.А. Борьба Московского государства против татар в XVII веке. М.-Л., 1948. С. 427–433.

[9] Разрядная книга. 1475–1598 гг. М., 1966. С. 93.

[10] Каргалов В.В. На границах стоять крепко! Великая Русь и Дикое поле. Противостояние XIII-XVIII вв. М., 1998. С. 301–302.

[11] Бахтин А.Г. Указ. соч. С. 52–68.

[12] Там же. С. 65.

[13] Карамзин Н.М. Указ. соч. Том VI, глава V. С. 266.

[14] Там же. С. 266–267.

[15] Города России. Энциклопедия. М., 1994. С. 6.

[16] Пекарский П.П. Когда и для чего основаны города Уфа и Самара. Цит. по: Самарский краевед: Историко-краеведческий сборник. Сост. А.Н. Завальный. Самара, 1994. С. 267.

[17] Там же. С. 276.

[18] Там же. С. 277.

[19] Гераклитов А.А. История Саратовского края в XVI-XVIII вв. Саратов, 1926. С. 136.

[20] «Книга Большому чертежу». Под ред. К.Н. Сербиной. М.-Л., 1950. С. 85.

[21] Там же. С. 143.

[22] Шахматов А.И. Исторические очерки города Саратова и его округи. Саратов, 1891 г.; фрагмент карты опубликован в кн.: Студенцов Н.Н. Две загадки Саратова. Саратов, 1988. С. 68.

[23] История Саратовского края: С древнейших времен до 1917 года. Саратов, 2000. С. 34–35.

[24] Студенцов Н.Н. Указ. соч..

[25] Студенцов Н.Н. Указ. соч. С. 7.

На главную     Другие научные статьи