На главную   Дальше

 

Огня московского крупицы

Главы из неопубликованной книги о Кунцево и Западном округе столицы

© Полубояров М.С., составление, предисловие, комментарии, фотографии. 2001, 2006 гг.

 

Край, даривший вдохновение

 

Воробьевы горы, Поклонная гора, Фили, Кунцево, Крылатское - названия, знакомые с детства каждому москвичу. Здесь бывали наездами или жили подолгу на дачах Л. Толстой, Тургенев, Герцен, Огарев, Маяковский, Багрицкий, Луговской... По-своему памятно западное Подмосковье для Кутузова и Наполеона. На Ближней даче в Волынском принимал решения, влиявшие на судьбы мира, Сталин. Это общеизвестные факты. Но литературно-историческая биография Западного округа при ближайшем рассмотрении оказывается и обширнее и глубже. Первые сообщения о событиях в Сетунском стане запечатлены в летописях XVI века, а отдельные упоминания относятся к более ранним датам. Село Крылатское при Иване Грозном было первым станом на пути царя в районы военных действий против Ливонского ордена. На горе возвышался деревянный дворец, в нем ждали возвращения государя ближайшие родственники. Во дворце он ночевал, а по торжественным случаям давал пиры. В Крылатском охотился на медведя царь Алексей Михайлович, в кунцевских «заразех» (зарослях) он устраивал гоны на волков и зайцев.

В годы Великой смуты на полях Сетунского стана располагались войска Лжедмитрия II, польского гетмана Жолкевского... В сентябре 1812 года в Филях по настоянию фельдмаршала Кутузова генералы приняли тяжелое решение оставить Москву неприятелю, а на Поклонной горе Наполеон тщетно дожидался коленопреклоненных «бояр» с ключами от Кремля. Московский Запад – ворота древней русской столицы в Европу, и не раз через них проходили званые и незваные гости. Через эти «ворота» знакомились с западом многие русские люди. А Воробьевы горы!.. Был ли хоть один москвич, который бы не стоял в раздумьях о судьбе Отечества или хотя бы о своей злосчастной доле на краю обрыва, нависающего над Лужниками. Великое, мистическое место, где восхищались, влюблялись, клялись и... проклинали...

Русские писатели XVIII, XIX и начала XX веков знали села бывшего Сетунского стана как дачные места. Жизнь в Москве летом была не очень приятной: пыль, грохот мостовых, запахи помоек... Поэтому состоятельные люди стремились жить на дачах. Кунцево было настолько прелестно, что его называли московской Швейцарией. Здесь любовались природой, наблюдали за ловкой работой крестьян на полях, влюблялись в соседок по дачам. Все это рождало вдохновение, и появлялись стихи и лирические страницы прозы о природе, труде, любви. Романтически приподнятые виды Кунцева, Филей, Мазилова, Волынского, Гусарева запечатлел на живописных полотнах и в рисунках великий А.К. Саврасов. К. Малевич начертал супрематический сюжет «Станция без остановки. Кунцево». Борьба против «ущербного» прошлого во имя «прекрасного будущего» в центре произведений В. Маяковского и Э. Багрицкого, созданных в Кунцево. Нежелание жить в согласии с установками партийных ханжей, протест против подавления личности ярко запечатлен в стихотворениях П. Васильева, романах В. Тендрякова. Последние значимые в художественном отношении произведения о Сетунском крае приходятся на середину пятидесятых годов XX века.

Любопытна эволюция отношения к Москве героев публикуемых произведений. С каждым новым столетием наблюдается снижение образа Москвы как главного города России, средоточия интеллекта, поэтического чувства, национального единства. М. Загоскин, участник Отечественной войны 1812 года, и поэт Ап. Майков, обозревая Москву, ощущают рвущийся из души восторг. «Демократически мыслящие» Герцен и Огарев тоже любят ее самозабвенно, но неудовлетворенность рабско-самодержавной действительностью выливается у них в клятву положить головы во имя раскрепощения личности. В том и другом случае мы имеем дело с любовью деятельной, хотя с разными знаками. Для героев Тендрякова, наблюдающих панораму столицы, Москва - древний, великий город, но это осознается рассудком, а не сердцем, как у Загоскина. Молодые герои Тендрякова не чувствуют волнения в крови, их любовь к Москве рационально-пассивная. Булгаковские «Мастер и Маргарита» вообще относятся к столице и москвичам враждебно. Иными словами, эволюция отношения к Москве идет от сердечно-любовного, через холодную рассудочность, к опасному сатанинскому отрицанию. От «Москва, Москва, люблю тебя как сын» до «горделивого равнодушия» и издевательского свиста в лицо.

Ощущение собственной малости на фоне земного величия, Богом созданного бытия, характерно для века сентиментализма (Карамзин, кн. Долгорукий, Козлов). К ним примыкает поздний В. Луговской. Сознают величие природы, но одновременно возвышают собственное «я» реалисты Толстой, Герцен, Огарев, Тургенев. Наконец, эгоцентризм Багрицкого и Маяковского, чрезмерная вера в созидательный потенциал человека создают новую философскую ауру в духе базаровского: «Природа не храм, а мастерская, а человек в ней работник».

Подбирая произведения для сборника, составитель руководствовался не только хронологическим принципом, хотя старался его соблюдать. Пожалуй, более важным было сохранить более или менее единую сюжетную линию, дать возможность читателям взглянуть на Западный округ глазами разных людей в разные времена и с разных точек зрения. А поскольку почти все эти люди не простые и мы называем их гениями, великими, выдающимися, то их мысли и чувства в приложении к нашему милому, доброму уголку, а значит и к нам, его обитателям, должны обогатить наше духовное зрение, возвысив над обыденностью. Чтение произведений, помещенных в эту книжку, не только удовлетворяет любопытство жителей Западного округа о прошлом своей малой родины, но и дает пищу для философских раздумий. А значит, шире станет круг патриотов этой частицы земли московской и умножится число заботливых хозяев.

 

Иван ЗАБЕЛИН

В ряду крупнейших москвоведов, внесших весомый вклад в изучение истории столицы, имя Ивана Егоровича Забелина (1820–1908) занимает особое место. Пожалуй, он единственный из тех, кто, не имея высшего образования, получил признание маститых историков еще при жизни и сохраняет научный авторитет среди самых серьезных ученых спустя сто лет после смерти. Еще одно своеобразие научной биографии Забелина заключается в том, что он шел «от общего к частному», от истории России, царских фамилий (а тогда это было почти одно и то же) к краеведению. Иван Егорович был близок к Козьме Терентьевичу Солдатенкову, владельцу кунцевской дачи с 1865 года, не раз бывал у него и, по-видимому, полюбил это место. Иначе трудно объяснить тот факт, почему он, имевший к тому времени широкую известность среди российских историков, вдруг взялся за краеведение – историю маленького Кунцево, известного тогда как дачное место и только. Так появилась книга «Кунцово и древний Сетунский стан». Ее издал Солдатенков в 1873 году. В Российской империи такой исчерпывающе полной истории не имело ни одно село. Итоговым трудом Забелина стала знаменитая «История Москвы». Вполне вероятно, что именно работа над книгой о древностях Сетунского стана побудила Ивана Егоровича осмыслить старину и всей первопрестольной.

 

 

Кунцово и Сетунский стан

(Отрывок)

 

Взглянем на состояние Кунцовской местности в это время [когда в 1622 году после смерти Федора Ивановича Мстиславского его удел перешел во владение сестры – старицы, инокини Ирины Ивановны]. Резиденцией вотчины было село Хвили, на реке Москве усть речки Хвилки. Под селом был пруд, как и теперь, а в селе церковь Покрова Богородицы с приделом Зачатия св. Анны, деревянная, строенная клетски, т. е. так, как клеть – изба... Вблизи церкви стоял двор вотчинника – боярский двор. Нам неизвестно, каковы были боярские хоромы Мстиславских, но по всему вероятию они не отличались от того общего типа боярских сельских домов, какой был господствующим в XVII […] столетии. Хоромный состав такого двора заключался в нескольких горницах с комнатами, разделенных сенями и стоявших на жилых подклетях, т. е. на нижнем служебном этаже; через сени же стояли повалуши, род жилых высоких башен в три яруса. В богатом дворе над горницами строился третий ярус – чердаки или терема.

…Боярские хоромы всегда стояли в глубине двора, огороженного забором по большей части на все четыре стороны. Во двор вели одни или двое ворот, передние – с приезда и задние – с поля. Хоромы иногда стояли посреди двора, против ворот… В остальном пространстве двора размещались ближе и дальше от хором разные служебные и обиходные избы и клети, поварня, погреб с выходом или осыпной, или с напогребицею, ледник с анбарцем наверху, анбары, сушило… Мыльня обыкновенно в саду у пруда или речки, строенная на режах [бревенчатая решетка под строение] с сеньми; житница, солодовня, конюшня, денник для лошадей, сенница для сена и т. п. Все такие клети ставились обыкновенно подле забора, так что вообще они составляли окружное строение в отношении к главным хоромам. Со стороны двора поближе к этим хоромам раскидывался сад, обыкновенно плодовой, огороженный тоже забором или плетнем. У ворот же всегда строилась сторожевая изба, а если вотчина была большая и значительно населенная, то тут же у ворот ставилась изба схожая для крестьянских сходок, которая называлась также и судебною, потому что здесь проходил вотчинный суд.

В таком составе, вероятно, устроен был и сельский двор князей Милославских, по крайней мере, при самих князьях. Разумеется, когда владела им княжна-старица, нужды которой как монахини не были обширны, то и дворы ее, вероятно, не отличались обширным составом…

В селе Хвилях у нее было 5 крестьянских дворов, а в них 12 человек мужского пола, три двора бобыльских, в них 6 человек бобылей, а сверх того три двора пустых - один бобыльский и два крестьянских. Земли под селом числилось пашенной 97 четвертей в поле (48 ? дес.), в том числе 25 десятин пахали наездом, а 23 десятины были под перелогом и лесом поросло. Сена накашивалось по Москве-реке и по Хвилке 400 копен. Начиная от Кобыльего оврага у теперешней бойни и почти до теперешней деревни Мазиловой рос лес, коего числилось в длину с перемежками на 2 версты, а поперек на полверсты, на четверть версты и меньше. К селу принадлежали деревни, каждая с особым количеством земли:

деревня Гусарево на Москве-реке, где стоит бывшая дача Нарышкина; в ней было всего два двора, в одном жили двое деловых людей, а в другом один крестьянин.

Деревня Ипское, тоже на Москве-реке, где теперь, идя от Гусарева, начинается Кунцовская липовая роща; в ней было 3 двора, в двух жило по одному крестьянину, а в одном 2 бобыля.

Деревня Кунцово, зародыш нынешней прекрасной дачи, находилась на речке Хвилке, вероятно, на берегу теперешнего пруда, на Звенигородской дороге. В ней был всего один двор, в котором жил один крестьянин Ивашка Иванов да с ним бобыль Кирилка Микитин. Это первые известные нам поселенцы этого места, да едва ли и на самом деле они не были первыми. У крестьянина было пашни середней земли полчетверика (1/16 дес.) в поле, да наездом он пахал 3 чети (1 ? дес.); под перелогом и лесом было без малого 2 десятины, сена 15 копен, лесу непашенного 2 дес. Вот объем Кунцевской дачи в 1622 г.

Тут же на Хвилке, по ту сторону, стояла деревня Мазилово, по числу дворов превышавшая даже боярское село. В ней было 6 дворов крестьянских, из которых в четырех жило по одному крестьянину, а в двух – по двое; и четыре двора бобыльских с шестью бобылями, в двух по одному и в двух по два.

Кроме этих четырех деревень к селу Хвилям принадлежали еще 8 пустошей по речке Хвилке, из которых пограничные с Кунцовскою землею были пустоши Бетино и Шевелево. Остальные прозывались: Шульгино, Игнатьево, Матренино, Якимово, Колелкино, Петройково.

Всего в вотчине Мстиславских считалось одно село, 4 деревни, 8 пустошей, двор вотчинников, двор приказчиков, 5 дворов людских, 15 дворов крестьянских; людей – 22 чел., 3 бобыля и 9 дворов бобыльских, людей в них 14 чел…

12 января 1647 г. ловчего пути охотники придворные Осип и Любим Молчановы сочили медведя под селом Крылатским, а через неделю, 20 января, псари боярина кн. Черкасского сочили волков в селе Рождественном, Сколково тож, дальше Кунцова на Сетуни… В Крылатском не один раз бывали охотничьи стоянки царя Ивана Васильевича Грозного, а для царя Алексея Михайловича Звенигородская дорога была особенно любезна по тому обстоятельству, что он часто езжал по ней тоже на охоту в вотчину своего воспитателя, второго своего отца, боярина Бориса Ивановича Морозова, именно в село Павловское на Истре, а также в любезный своей Саввинский Звенигородский монастырь.

 

Иван ДОЛГОРУКИЙ

Князь Иван Михайлович Долгорукий (1764–1823) был поэтом-любителем. Он видел в литературе лишь средство приятного времяпрепровождения. Современный читатель больше знает князя как автора автобиографических записок «Капище моего сердца», написанных весьма изящным слогом и на редкость откровенно даже о своих амурных шалостях. По-детски непосредственного, князя любили почти все, с кем он общался. Судя по воспоминаниям Михаила Александровича Дмитриева (1796–1866) – поэта, племянника известного И.И. Дмитриева, Долгорукий имел собственный дом с садом в Москве в приходе «Воздвиженки на Вражке» – район Плющихи (верх 1-го и 2-го Вражских переулков). Отсюда он часто смотрел за Москву-реку, на село Фили – одно из любимых мест своих прогулок. Иван Михайлович так привязался душой к Филям, что в одном из последних стихотворений завещал похоронить себя на филевском кладбище. Об этом рассказ М. Дмитриева в книге «Князь Иван Долгорукий и его сочинения» (М., 1851).

 

 

Из книги М.Дмитриева "Князь Иван Долгорукий и его сочинения"

 

Дом князя Долгорукого, существующий еще и поныне в Москве, в приходе В[о]здвиженья на Вражке, представлял среди обширного двора длинные старинные тесовые хоромы в один этаж. Позади этого дома к Москве-реке был сад, почти оброшенный; кажется, им никто не занимался. Вдали за Москвою-рекою – виды зелени, леса, деревня Фили и кладбище, на которое часто сматривал уныло хозяин, когда мы, тогда еще молодые люди, вокруг него резвились и хохотали […]. По наступлении лета начинались обыкновенно у князя загородные прогулки и пикники. Может быть, нынче многими забыто это слово, или иным совсем не знакомо, и поэтому я считаю не лишним объяснить его. Это те же прогулки за город, назначенные заранее обществом мужчин и дам с условием, чтобы каждый привез с собою или что-нибудь съестное, или прохладительное, или бутылку вина и тому подобное. Таким образом, угощенье каждому приходится не дорого, а все вместе составляет иногда богатый полдник. Общество наше, составлявшее эти загородные прогулки и пикники, было немногочисленно: кроме семьи князя, собирались две-три дамы и те же молодые люди, всегдашние веселые собеседники доброго его семейства.

Кто знает прекрасные окрестности нашей величавой Москвы, тот знает и то, что есть из чего выбрать места для прогулок. Для наших прогулок и пикников избирались то Кусково, Петровское, Кунцово, то близлежащие дачи, то подмосковные сады и рощи; и должно сознаться, что и ныне нельзя вспомнить без удовольствия этих поездок! Летние долгие дни, зелень, молодость и всех одушевлявшая веселость: это было что-то идиллическое, какая-то пастушеская поэзия, какая-то свежесть жизни, в которой так и хотелось дышать, жить и наслаждаться природой и обществом. Тут мы играли в разные игры, бегали в горелки, качались на качелях и катались с гор, где их находили; шумели, говорили, смеялись, полдничали с аппетитом молодости и усталости, расходились и опять сходились вместе. И только с наступлением вечера возвращались в родную Москву, веселые и довольные, как нынче, кажется, уже не веселятся молодые люди. Причиною этого может быть то, что мы в нашей молодости были удивительно как беззаботны.

Князь Иван Михайлович участвовал иногда в наших играх и забавах и, сколько мог по своим летам, не отставал от нас! Но случилось однажды, что мы, развеселившись и занявшись разными играми, как-то совсем об нем забыли; хватились его только к полднику. Глядь, нет его! Где же князь Иван Михайлович? Княгиня встревожилась; ищем, ищем, аукаем по роще – нет его! Что же? Глядим вдаль и видим, за полверсты от нас он один-одинехонек идет по дороге в Москву! Все бросились догонять его и никак не могли понять причины этого побега. Наконец, она открылась. Князь, угрюмый и недовольный, как бы нехотя объяснил нам, что он «заметил, что нам не нужен», так что же было тут одному делать? Поэтому он и решил уйти тихомолком в Москву! Мы поняли: старику хотелось, чтобы мы пригласили его в наши игры, а самому вмешаться в них не хотелось! Ему хотелось внимания сердца! Сердце было для него – всё; он не старился сердцем и потому имел полное право на подобное требование. По этой пылкости сердца легко угадать, что он был в молодости!

…Он погребен в Донском монастыре, где общее место погребенья этого семейства князей Долгоруких. Погребение его было не пышное, как он сам завещал в известных стихах своих. Только не исполнилось его желание быть погребенным в Филях. Вот его «Завещание», из которого я выписываю некоторые строфы. Другого он не оставил.

 

Вот здесь, когда меня не будет,

Вот здесь уляжется мой прах!

На месте сем меня разбудит

Один глас трубный в небесах!

Тогда со всех концов Вселенной

На страшный суд нелицемерный

Стекутся люди всяких вер;

Цари смешаются с рабами,

Безумцы встанут с мудрецами,

С ханжой столкнется изувер!

. . . . . . . . . . . . .

Не спросят там, в каком кто гробе

Лежал дотоль в земной утробе

И был ли он парчой одет,

С пальбой ли в землю опустили,

Иль просто в саване свалили;

Вопрос: как жил? – давай ответ!

И я, проснувшись на кладбище,

Что под Филями за Москвой,

Предстану также на судище,

Где [в]станет земнородных строй!

. . . . . . . . . . . . .

О вы, друзья мои любезны!

Не ставьте камня надо мной!

Все ваши бронзы бесполезны,

Оне души не скрасят злой!

Среди могил, на взгляд, негодных

И в куче тел простонародных

Пускай истлеет мой состав!

Поверьте, с кем ни схорониться,

Земля всё в землю обратится:

Се равенство природных прав.

. . . . . . . . . . . . .

Печальных карт не посылайте

И черных платьев не вздевайте;

Пустой убыток, пышный вздор!

Ни в дождь, нижe во время ясно

Не мучьте вкруг меня напрасно

Богатых пастырей собор!

Молитесь Богу лучше вечну,

Созвав убогих и сирот,

Чтоб Он пучину бесконечну

Явил и мне своих щедрот;

Чтоб Он, врагам моим прощая

И клятвы их с меня слагая,

В Эдемский рай мой дух вселил!

Пред Богом слов не надо много,

Душевный вздох к нему дорога,

Он сам ее нам проложил.

Не славьте вы меня стихами –

Они не нужны мертвецам,

Пожертвуйте вы мне сердцами,

Как оным жертвовал я вам.

Стихи от ада не избавят,

В раю блаженства не прибавят;

В них только глупость и тщета!

Проток воды, две-три березы

Да ближних искренние слезы –

Вот монументов красота!

Это желание быть погребенным в Филях было в нем, кажется, не одною стихотворческою мыслию. Как часто заставал я его в летний вечер сидящего уныло на своей террасе (обращенной к саду, из-за которого видны были окрестности Москвы) и смотрящего на Фили, на кладбище. Это так осталось у меня в памяти, что я выразил эту картину в одной из моих «Московских элегий», которую да позволено мне будет здесь поместить в память незабвенного старца:

 

Здесь он, бывало, сидел перед домом на ветхой террасе,

Глядя с унынием вдаль, на кладбище Фили под Москвою.

Мы, молодежь, вкруг него хохотали, шумели, играли;

Он не мешал…

 

 

Лев ТОЛСТОЙ

Л.Н. Толстой бывал проездом в Филях и посетил ту самую «кутузовскую избу» крестьянина Андрея Севастьяновича Фролова, в которой 1 сентября 1812 года состоялся памятный военный совет русского командования. В 1868 году изба сгорит и будет восстановлена как музей два десятилетия спустя. Толстой застал подлинную избу Фроловых, какую мы видим на рисунке А.К. Саврасова.

Лев Николаевич посещал и Кунцево. 18 мая 1856 года, прибыв в Москву из Петербурга, он записал в дневнике: «После обеда ездил в Кунцево. Застал пустую дачу прехорошенькую, – книги, сигары, стакан воды, запотевший от льду, который в нем растаял. Дружинина первого встретил в саду, потом Боткина, вечером пришел Григорьев, и мы болтали до 12-ти весьма приятно. Одни говорят, что ругают, другие говорят, больше литераторы, что «Гусаров» хвалят». Из Кунцева Толстой поехал в Ясную Поляну. Пребывание в дачном селе подтолкнуло писателя к созданию замечательного пейзажа в трилогии «Детство. Отрочество. Юность». В шести ее главах (XXII- XXVII) действие происходит в Кунцеве. Въезжая со стороны Филей, герой Толстого Николенька Иртеньев смотрел на окрестности села с филевско-кунцевского тракта, ныне Большая Филевская улица. Слева от себя он видел Мазиловский пруд (станция метро «Пионерская») на речке Фильке. Нижний сад и «любимое место княгини» располагалось в террасе реки Москвы, у подножья кручи напротив Нарышкинской усадьбы.

 

 

 

 

 

Сегодня они уже не вызывают поэтического восторга. Как и весь Фили-Кунцевский парк, после Московской Олимпиады 1980 года оно утратило признаки былого великолепия. Но «узкое болотце», «прудик», возле которого происходил диалог героев, сохранилось – внизу и справа от Нарышкинской усадьбы, если смотреть на Москву-реку.Снимок сделан 1 июня 2006 года.

 

 

 

 

Детство. Отрочество. Юность

Главы ХХII и ХХVI

Теперешный разговор наш происходил в фаэтоне на дороге в Кунцево. Дмитрий [Нехлюдов] отсоветовал мне ехать утром с визитом к своей матери, а заехал за мной после обеда, чтобы увезти на весь вечер, и даже ночевать, на дачу, где жило его семейство. Только когда мы выехали из города и грязно-пестрые улицы и несносный оглушительный шум мостовой заменились просторным видом полей и мягким похряскиванием колес по пыльной дороге и весенний пахучий воздух и простор охватил меня со всех сторон, только тогда я немного опомнился от разнообразных новых впечатлений и сознания свободы, которые в эти два дня меня совершенно запутали. […]

...Мы и не заметили, как подъезжали к Кунцеву, - не заметили и того, что небо заволокло и собирался дождик. Солнце уже стояло невысоко, направо, над старыми деревьями кунцевского сада, и половина блестящего красного круга была закрыта серой, слабо просвечивающей тучей; из другой половины брызгами вырывались раздробленные огненные лучи и поразительно ярко освещали старые деревья сада, неподвижно блестевшие своими зелеными густыми макушками еще на ясном, освещенном месте лазури неба. Блеск и свет этого края неба был резко противоположен лиловой тяжелой туче, которая залегла перед нами над молодым березником, видневшимся на горизонте.

Немного правее виднелись уже из-за кустов и дерев разноцветные крыши дачных домиков, из которых некоторые отражали на себе блестящие лучи солнца, некоторые принимали на себя унылый характер другой стороны неба. Налево внизу синел неподвижный пруд, окруженный бледно-зелеными ракитами, которые темно отражались на его матовой, как бы выпуклой поверхности. За прудом, по полугорью, расстилалось паровое чернеющее поле, и прямая линия ярко-зеленой межи, пересекавшей его, уходила вдаль и упиралась в свинцовый грозовой горизонт. С обеих сторон мягкой дороги, по которой мерно покачивался фаэтон, резко зеленела сочная уклочившаяся рожь, уж кое-где начавшая выбивать в трубку. В воздухе было совершенно тихо и пахло свежестью; зелень деревьев, листьев и ржи была неподвижна и необыкновенно чиста и ярка. Казалось, каждый лист, каждая травка жили своей отдельной, полной и счастливой жизнью. Около дороги я заметил черноватую тропинку, которая вилась между темно-зеленой, уже больше чем на четверть поднявшейся рожью, и эта тропинка почему-то мне чрезвычайно живо напомнила деревню и, вследствие воспоминания о деревне, по какой-то странной связи мыслей, чрезвычайно живо напомнила мне Сонечку и то, что я влюблен в нее…

Дождик захватил нас, когда уже мы повернули в березовую аллею, ведущую к даче. Но он не замочил нас. Я знал, что шел дождик, только потому, что несколько капель упало мне на нос и на руку и что что-то зашлепало по молодым клейким листьям берез, которые, неподвижно повесив свои кудрявые ветви, казалось, с наслаждением, выражающимся тем сильным запахом, которым они наполняли аллею, принимали на себя эти чистые, прозрачные капли. Мы вышли из коляски, чтоб поскорее до дома пробежать садом. Но у самого входа в дом столкнулись с четырьмя дамами, из которых две с работами, одна с книгой, а другая с собачкой скорыми шагами шли с другой стороны. Дмитрий тут же представил меня своей матери, сестре, тетке и Любовь Сергеевне. На секунду они остановились, но дождик начинал накрапывать чаще и чаще.

– Пойдемте на галерею, там ты его еще раз представишь, – сказала та, которую я принял за мать Дмитрия, и мы вместе с дамами взошли на лестницу.

...После чая, так как дождик прошел и погода на вечерней заре была тихая и ясная, княгиня предложила идти гулять в нижний сад и полюбоваться ее любимым местом. Следуя своему правилу быть всегда оригинальным и считая, что такие умные люди, как я и княгиня, должны стоять выше банальной учтивости, я отвечал, что терпеть не могу гулять без всякой цели и ежели уж люблю гулять, то совершенно один. Я вовсе не сообразил, что это было просто грубо; но мне тогда казалось, что также, как нет ничего стыднее пошлых комплиментов, так и нет ничего милее и оригинальнее некоторой невежливой откровенности. Однако, очень довольный своим ответом, я пошел-таки гулять вместе со всем обществом.

Любимое место княгини было совершенно внизу, в самой глуши сада, на маленьком мостике, перекинутом через узкое болотце. Вид был очень ограниченный, но очень задумчивый и грациозный. Мы так привыкли смешивать искусство с природою, что очень часто те явления природы, которые никогда не встречали в живописи, нам кажутся неестественными, как будто природа ненатуральна, и наоборот: те явления, которые слишком часто повторялись в живописи, кажутся нам избитыми, некоторые же виды, слишком проникнутые одной мыслью и чувством, встречающиеся нам в действительности, кажутся вычурными. Вид с любимого места княгини был в таком роде. Его составляли небольшой, заросший с краев прудик, сейчас же за ним крутая гора вверх, поросшая огромными старыми деревьями и кустами, часто перемешивающими свою разнообразную зелень, и перекинутая над прудом, у начала горы, старая береза, которая, держась частью своих толстых корней в влажном береге пруда, макушкой оперлась на высокую стройную осину и повесила кудрявые ветви над гладкой поверхностью пруда, отражавшего в себе эти висящие ветки и окружавшую зелень.

– Что за прелесть! – сказала княгиня, покачивая головой и не обращаясь ни к кому в особенности.

– Да, чудесно, но только, мне кажется, ужасно похоже на декорацию, – сказал я, желая доказать, что я во всем имею свое собственное мнение.

Как будто не слыхав моего замечания, княгиня продолжала любоваться видом и, обращаясь к сестре и Любовь Сергеевне, указывала на частности: на кривой висевший сук и на его отражение, которые ей особенно нравились. Софья Ивановна говорила, что все это прекрасно и что сестра ее по нескольким часам проводит здесь, но видно было, что все это она говорила только для удовольствия княгини. Я замечал, что люди, одаренные способностью деятельной любви, редко бывают восприимчивы к красотам природы. Любовь Сергеевна восхищалась тоже, спрашивала, между прочим: «Чем это береза держится? долго ли она простоит?» – и беспрестанно поглядывала на свою Сюзетку, которая, махая пушистым хвостом, взад и вперед бегала на своих кривых ножках по мостику с таким хлопотливым выражением, как будто ей в первый раз в жизни довелось быть не в комнате. Дмитрий завел с матерью очень логичное рассуждение о том, что никак не может быть прекрасен вид, в котором горизонт ограничен. Варенька ничего не говорила. Когда я оглянулся на нее, она, опершись на перила мостика, стояла ко мне в профиль и смотрела вперед. Что-то, верно, сильно занимало ее и даже трогало, потому что она, видимо, забылась и мысли не имела о себе и о том, что на нее смотрят. В выражении ее больших глаз было столько пристального внимания и спокойной, ясной мысли, в позе ее столько непринужденности и, несмотря на ее небольшой рост, даже величавости, что снова меня поразило как будто воспоминание о ней, и снова я спросил себя: «Не начинается ли?» И снова я ответил себе, что я уже влюблен в Сонечку, а что Варенька – просто барышня, сестра моего друга. Но она мне понравилась в эту минуту, и вследствие этого я почувствовал неопределенное желание сделать или сказать ей какую-нибудь небольшую неприятность.

– Знаешь что, Дмитрий, – сказал я моему другу, подходя ближе к Вареньке, так чтобы она могла слышать то, что я буду говорить, – я нахожу, что ежели бы не было комаров, и то ничего хорошего нет в этом месте, а уж теперь, – прибавил я, щелкнув себя по лбу и действительно раздавив комара, – это совсем плохо.

– Вы, кажется, не любите природы? – сказала мне Варенька, не поворачивая головы.

– Я нахожу, что это праздное, бесполезное занятие, – отвечал я, очень довольный тем, что я сказал-таки ей маленькую неприятность, и притом оригинальную. Варенька чуть-чуть подняла на мгновение брови с выражением сожаления и точно так же спокойно продолжала смотреть прямо.

Мне стало досадно на нее, но, несмотря на это, серенькие с полинялой краской перильца мостика, на которые она оперлась, отражение в темном пруде опустившегося сука перекинутой березы, которое, казалось, хотело соединиться с висящими ветками, болотный запах, чувство на лбу раздавленного комара и ее внимательный взгляд и величавая поза – часто потом совершенно неожиданно являлись вдруг в моем воображении.

 

 

Война и мир

(Отрывок)

В просторной, лучшей избе мужика Андрея Савостьянова в два часа собрался совет. Мужики, бабы и дети мужицкой большой семьи теснились в черной избе через сени. Одна только внучка Андрея, Малаша, шестилетняя девочка, которой светлейший, приласкав ее, дал за чаем кусок сахара, оставалась на печи в большой избе. Малаша робко и радостно смотрела с печи на лица, мундиры и кресты генералов, одного за другим входивших в избу и рассаживавшихся в красном углу, на широких лавках под образами. Сам дедушка, как внутренне называла Малаша Кутузова, сидел от них особо, в темном углу за печкой. Он сидел, глубоко опустившись в складное кресло, и беспрестанно покряхтывал и расправлял воротник сюртука, который, хотя и расстегнутый, все как будто жал его шею. Входившие один за другим подходили к фельдмаршалу; некоторым он пожимал руку, некоторым кивал головой. Адъютант Кайсаров хотел было отдернуть занавеску в окне против Кутузова, но Кутузов сердито замахал ему рукой, и Кайсаров понял, что светлейший не хочет, чтобы видели его лицо.

◄  А.К. Саврасов. Кутузовская изба.

 

Вокруг мужицкого елового стола, на котором лежали карты, планы, карандаши, бумаги, собралось так много народа, что денщики принесли еще лавку и поставили у стола. На лавку эту сели пришедшие: Ермолов, Кайсаров и Толь. Под самыми образами, на первом месте, сидел с Георгием на шее, с бледным болезненным лицом и с своим высоким лбом, сливающимся с голой головой, Барклай де Толли. Второй уже день он мучился лихорадкой, и в это самое время его знобило и ломало. Рядом с ним сидел Уваров и негромким голосом (как и все говорили) что-то, быстро делая жесты, сообщал Барклаю. Маленький, кругленький Дохтуров, приподняв брови и сложив руки на животе, внимательно прислушивался. С другой стороны сидел, облокотивши на руку свою широкую, с смелыми чертами и блестящими глазами голову, граф Остерман-Толстой и казался погруженным в свои мысли. Раевский с выражением нетерпения, привычным жестом наперед курчавя свои черные волосы на висках, поглядывал то на Кутузова, то на входную дверь. Твердое, красивое и доброе лицо Коновницына светилось нежной и хитрой улыбкой. Он встретил взгляд Малаши и глазами делал ей знаки, которые заставляли девочку улыбаться.

Все ждали Бенигсена, который доканчивал свой вкусный обед под предлогом нового осмотра позиции. Его ждали от четырех до шести часов, и во все это время не приступали к совещанию и тихими голосами вели посторонние разговоры.

Только когда в избу вошел Бенигсен, Кутузов выдвинулся из своего угла и подвинулся к столу, но настолько, что лицо его не было освещено поданными на стол свечами.

Бенигсен открыл совет вопросом: «Оставить ли без боя священную и древнюю столицу России или защищать ее?» Последовало долгое и общее молчание. Все лица нахмурились, и в тишине слышалось сердитое кряхтенье и покашливание Кутузова. Все глаза смотрели на него. Малаша тоже смотрела на дедушку. Она ближе всех была к нему и видела, как лицо его сморщилось: он точно собирался плакать. Но это продолжалось недолго.

- Священную древнюю столицу России! - вдруг заговорил он, сердитым голосом повторяя слова Бенигсена и этим указывая на фальшивую ноту этих слов. - Позвольте вам сказать, ваше сиятельство, что вопрос этот не имеет смысла для русского человека. (Он перевалился вперед своим тяжелым телом.) Такой вопрос нельзя ставить, и такой вопрос не имеет смысла. Вопрос, для которого я просил собраться этих господ, это вопрос военный. Вопрос следующий: «Спасенье России в армии. Выгоднее ли рисковать потерею армии и Москвы, приняв сраженье, или отдать Москву без сражения? Вот на какой вопрос я желаю знать ваше мнение». (Он откачнулся назад на спинку кресла.)

Начались прения. Бенигсен не считал еще игру проигранною. Допуская мнение Барклая и других о невозможности принять оборонительное сражение под Филями, он, проникнувшись русским патриотизмом и любовью к Москве, предлагал перевести войска в ночи с правого на левый фланг и ударить на другой день на правое крыло французов. Мнения разделились, были споры в пользу и против этого мнения. Ермолов, Дохтуров и Раевский согласились с мнением Бенигсена. Руководимые ли чувством потребности жертвы пред оставлением столицы или другими личными соображениями, но эти генералы как бы не понимали того, что настоящий совет не мог изменить неизбежного хода дел и что Москва уже теперь оставлена. Остальные генералы понимали это и, оставляя в стороне вопрос о Москве, говорили о том направлении, которое в своем отступлении должно было принять войско. Малаша, которая, не спуская глаз, смотрела на то, что делалось перед ней, иначе понимала значение этого совета. Ей казалось, что дело было только в личной борьбе между «дедушкой» и «длиннополым», как она называла Бенигсена. Она видела, что они злились, когда говорили друг с другом, и в душе своей она держала сторону дедушки. В средине разговора она заметила быстрый лукавый взгляд, брошенный дедушкой на Бенигсена, и вслед за тем, к радости своей, заметила, что дедушка, сказав что-то длиннополому, осадил его: Бенигсен вдруг покраснел и сердито прошелся по избе. Слова, так подействовавшие на Бенигсена, были спокойно и тихим голосом выраженное Кутузовым мнение о выгоде и невыгоде предложения Бенигсена: о переводе в ночи войск с правого на левый фланг для атаки правого крыла французов.

– Я, господа, – сказал Кутузов, – не могу одобрить плана графа. Передвижения войск в близком расстоянии от неприятеля всегда бывают опасны, и военная история подтверждает это соображение. Так, например… (Кутузов как будто задумался, приискивая пример и светлым, наивным взглядом гляда на Бенигсена.) Да вот хотя бы Фридландское сражение, которое, как я думаю, граф хорошо помнит, было… не вполне удачно только оттого, что войска наши перестроивались в слишком близком расстоянии от неприятеля… - Последовало, показавшееся всем очень продолжительным, минутное молчание.

Прения опять возобновились, но часто наступали перерывы, и чувствовалось, что говорить больше не о чем.

Во время одного из таких перерывов Кутузов тяжело вздохнул, как бы сбираясь говорить. Все оглянулись на него.

– Eh bien, messieurs! Je vois que c’est moi qui payerai les pots cassеs, - сказал он. И, медленно приподнявшись, он подошел к столу. – Господа, я слышал ваши мнения. Некоторые будут несогласны со мной. Но я (он остановился) властью, врученной мне моим государем и отечеством, я – приказываю отступление.

Вслед за этим генералы стали расходиться с той же торжественной и молчаливой осторожностью, с которой расходятся после похорон.

Некоторые из генералов негромким голосом, совсем в другом диапазоне, чем когда они говорили на совете, передали кое-что главнокомандующему.

Малаша, которую уже давно ждали ужинать, осторожно спустилась задом с полатей, цепляясь босыми ножонками за уступы печки, и, замешкавшись между ног генералов, шмыгнула в дверь.

Отпустив генералов, Кутузов долго сидел, облокотившись на стол, и думал все о том же страшном вопросе: «Когда же, когда же наконец решилось то, что оставлена Москва? Когда было сделано то, что решило вопрос, и кто виноват в этом?»

– Этого, этого я не ждал, – сказал он вошедшему к нему, уже поздно ночью, адъютанту Шнейдеру, – этого я не ждал! Этого я не думал!

– Вам надо отдохнуть, ваша светлость, – сказал Шнейдер.

– Да нет же! Будут же они лошадиное мясо жрать, как турки, – не отвечая, прокричал Кутузов, ударяя пухлым кулаком по столу, – будут и они, только бы…

 

На главную   Дальше